— Понял, — кивает Никита.

Его голос — хриплый, низкий. И тут он делает то, что вызывает у меня рвотный спазм: притягивает её за талию, впечатывает поцелуй в её губы, вжимающий, жадный, будто бы он на прощание пьёт её запах.

— Ник... — выдыхает она, отрываясь. — Быстрее.

Дверь щёлкает. Он исчезает за ней.

Остаётся Аня.

Смотрит в зеркало. Приглаживает волосы.

Скидывает халат.

Голая — вся.

Плавно идёт к двери ванной, той самой, где шумит вода.

Я вижу, как она толкает её, входит, пар вырывается наружу, окутывая её силуэт.

А потом — Илья выходит из душевой кабины, полотенце на бёдрах, волосы капают.

Он замирает.

На долю секунды в его взгляде — желание. Я знаю этот взгляд.

Он был моим.

И она его видит. Сделала ставку. Пошла ва-банк.

— Скучал? — спрашивает она, мягко, почти мурлыча. — Я соскучилась… по тебе, по твоим рукам, по запаху твоего тела…

Он молчит. Глядит на неё — тяжело, сдержанно.

И вдруг голосом холодным, как лезвие:

— Если сама не свалишь отсюда за тридцать секунд — я сам найду, как тебе помочь.

— Ты же хочешь… — шепчет она, делая шаг.

— Не путай слабость с привычкой. И не испытывай меня, Аня. Я могу быть очень жёстким. И поверь — тебе это не понравится.

Он проходит мимо, не касаясь.

Закрывает за собой дверь. С глухим, сухим щелчком.

А она остаётся в ванной — голая, дрожащая не от холода, а от того, что проиграла.

На этот раз — ему.

Но, судя по лицу, в этой игре она сдавать карты не собирается.

А я?

Я сижу. Всё это вижу. Вино тёплое. Горькое. А сердце — будто камень, ледяной, тяжёлый.

Они не понимают, что я уже не та, что была. И скоро всё изменится.

Спустя час — может, чуть больше — хлопает дверь.

— Даш? — голос Дины мягкий, как кашемир. — Я уже вернулась. Прости, маме плохо стало, давление... Ты как тут?

Я сижу на полу, спиной к дивану. Ноги поджаты, глаза красные, нос тоже. Пустой бокал валяется рядом.

— Тебя ждать не хотелось, — шепчу. — Потому что если бы я молчала ещё час, я бы просто задохнулась.

Она бросает сумку, быстро разувается, подходит ближе. Садится рядом, обнимает.

— Ну что ты увидела там? — Дина говорит осторожно, даже тише, чем обычно. Я не сразу отвечаю. Просто сижу, держу в руках пустой бокал и смотрю в никуда. Она не знает, что Илья тоже был. Только про Никиту. И я понимаю — сейчас нужно сказать всё. Или сгореть.

— Дина… — я сглатываю. — Всё оказалось хуже, чем я думала.

Она хмурится, глаза её изучают меня, как будто ищут трещину.

— Ты про Аню и Никиту? Или… что-то ещё?

Я выдыхаю. Медленно, глубоко. Наклоняюсь к столику.

— Сейчас покажу.

Я включаю отрывок — не весь, только куски. Сначала ванну. Потом Никиту, голого по пояс, как он целует её в шею. Дина отшатывается на спинку дивана, прикрывает рот рукой.

— Боже, Даш…

— Подожди. — Я перематываю.

Появляется Илья. Как Аня лезет к нему. Как он её отталкивает. Как она всё равно ползёт к нему, как собака, жаждущая кости. Как будто не сестра мне. Не тётка моему сыну… или кем она там теперь себе возомнила.

— Я… — Дина будто не может подобрать слов. — Я думала, ты про Никиту снова. Про это… предательство. Но…

Она замолкает. Потом очень тихо добавляет:

— А Илья… давно?

Я выпрямляюсь, взгляд становится острым.

— Думаю, достаточно давно, чтобы не путаться в отговорках. И достаточно нагло, чтобы врать мне в глаза, глядя в отражение кольца на моем пальце.

— Прости, — шепчет она. — Прости, я не знала… Я думала, ты просто…

— …просто схожу с ума? — я усмехаюсь. — Нет, Дина. Я просто слишком долго верила в семью, где вместо любви — гниль.

Я смотрю в экран — там пусто. Дом спокоен. А у меня внутри — нет.

— Они думают, что победили. Что я уйду. Или сломаюсь.

Я беру телефон. Пишу короткое сообщение — не важно кому, главное — это начало.

Поворачиваюсь к ней:

— Ты готова быть частью плана?

— Я готова быть твоей стеной, — отвечает она. — Если ты рухнешь, я поймаю. Но ты не рухнешь. Я это вижу.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, Дин. Я их не прощу.

Даша

Я проснулась в этот день с ледяным спокойствием внутри. Оно не казалось равнодушием — скорее, это было нечто кристальное, болезненно-чистое, как утренний иней на стекле. Я встала перед зеркалом. Всё на месте: идеальная укладка, холодные глаза, улыбка. Я была готова. Сегодня — день рождения Ани. День, который она запомнит навсегда.

Я наблюдала за ними два дня, как за актёрами в спектакле, который я сама же и срежиссировала. Камеры передавали всё — шаги, взгляды, жесты, фальшь. Я завтракала — с их голосами. Я засыпала — с их шёпотом. Никита больше не прятался. Они даже не пытались. А Илья... Он отдалился. Стал тенью себя. Или, может, я просто наконец увидела, каким он всегда был.

Но сегодня — праздник. И я решила, что именно сегодня правда заслуживает свечей.

Ресторан был, конечно, роскошным. Аня в алом платье, распущенные волосы, блеск в глазах. Она как будто сияла от собственной значимости. И я знала — она чувствует, что победила. Что я где-то в стороне, а она в центре. Рядом — художник её, молодой, нервный, с глазами в пол. Никита тоже был — в рубашке, которую я когда-то сама ему подарила. Рядом со мной Ильи, как всегда — создает идеальный фасад.

Я появилась в чёрном, элегантном платье с открытой спиной и безупречным макияжем. Аня обернулась, её улыбка дёрнулась в уголках. Она не ожидала, что я приду такой... царицей. Уверенной. Спокойной. Целеустремлённой.

— Ой, Дашенька, — звонко сказала она, подходя обнять меня, — ты чудесная, так хороша! Я рада, что ты пришла.

Я коснулась её плеча.

— Я не могла не прийти. Ты же моя сестра.

Я сидела напротив. Безупречный макияж. Улыбка — ни на миллиметр не дрогнула. Пузырьки шампанского в бокале. Всё — по плану.

Первые тосты, глупые поздравления от её силиконовых подруг, кто-то из мужчин подарил духи — те самые, которые я когда-то нашла у нас в ванной и не узнала аромат. Тишина была теплой, даже уютной. Но я пришла, чтобы сломать уют.

Илья сидел за столом, напряжённый. Никита — чуть дальше.

Бокалы звенели, официанты сновали между столов, блюда сменяли друг друга. В какой-то момент Аня захихикала, касаясь руки Никиты.

— Ты ведь ещё не рассказал маме, как классно рисуешь? — громко сказала она. — Никита у нас теперь почти Микеланджело.

— Не Микеланджело, а Шиле, скорее, — бросил её "парень" и засмеялся сам.

Я повернулась к Никите и мягко сказала:

— Мне бы очень хотелось увидеть, что ты рисуешь. Особенно в последние месяцы. Уверена, там много... чувств. Раньше ты тоже любил рисовать, но потом забросил, сынок.

Никита замер, но Аня засмеялась громко, слишком громко:

— Он у нас скрытный. Но я-то всё вижу.

Илья молчал. Он пил. Много. И быстро.

Наконец, я встала. Тишина не сразу, но наступила. Все чувствовали, что я приготовила нечто.

— Простите, что прерываю, но на правах старшей сестры нашей именинницы, хочу взять слово, — начала я, держа в руке бокал. — Просто я подумала: как можно прийти на день рождения любимой сестры... без особенного подарка?

Аня напряглась. Я заметила, как её губы чуть побелели. Она знала, что я умею быть... изобретательной. Но не ожидала — насколько.

Я повернулась к официанту:

— Пожалуйста, опустите экран. И включите проектор. — Мой голос был вежлив, почти учтив.

Когда экран опустился, все ещё не понимали.

Первые кадры были простыми — пустая спальня. Потом Аня, в полупрозрачном белье, выходит из душа, и через несколько секунд — Никита. Он прижимает её к себе, они смеются, шепчутся. Картинка меняется. Они в гостиной. Она сидит у него на коленях. Говорит ему: