Я положил пистолет в полураскрытую папку. С боков не увидишь, а сверху прикрыл листом бумаги с цифрами. Он покосился на цифры. На буквы. Я же взял его под локоть, чувствуя, как тонкая дорогая шерсть пиджака стала влажной на тонкой руке.

— Вперёд. Ко входу. Попробуйте кивнуть одному из своих громил — и первое, что увидят ваши дети вместо наследства, это фотографию того, во что превратится ваша бледная рожа после встречи с пулей. Я не художник, но в абстракции из крови и костей кое-что смыслю. Открывайте дверь!

Мы двинулись по коридору. Он шёл, подрагивая. Я — на полшага сзади, с дружеской улыбкой. Со стороны казалось, будто веду старого приятеля под ручку. Охранники у лифта, увидев одного из начальников, замерли в подобии внимания. Один потянулся к рации на поясе. Хотел вызвать машину? Или же полицию?

— Умник, — беззвучно выдохнул я, упирая ствол в ребро Флика. — Скажи ему убрать руку.

Голос Флика прозвучал хрипло, но властно:

— Оставайтесь здесь. Нам нужно отъехать. Скоро вернусь.

Охранник опустил руку, глаза его сузились от подозрения, но дисциплина и года дрессуры сделали свое дело. Он отступил. Лифт дринькнул, двери разъехались. Мы зашли внутрь. Я нажал кнопку «Холл».

Кабина плавно поплыла вниз. Флик дышал тяжело, с присвистом.

— Они всё равно вас найдут. Вы не понимаете, с кем связались.

— Я не связывался. Я пришёл за долгом. А за долгами, Фридрих, всегда приходят. Одни — с расписками и адвокатами. Другие — вот с этим, — я ткнул стволом чуть сильнее, и он всхлипнул. — Мне ваши связи не интересны. Мне интересна одна-единственная дверца в хранилище банка. Та самая, что открывается этим ключом.

Лифт остановился. Двери открылись перед роскошным мраморным вестибюлем. Люди в лучших своих костюмах, запах дорогого парфюма и денег. Интеллектуалы и интеллектуалки, собравшиеся ради просмотра шахматных баталий.

Людей много. Ходят, обсуждают различные ходы. Не догадываются, что я тут тоже веду свою партию. Что пешка подпинывает короля…

— А теперь, господин Флик, — прошептал я ему на ухо, — мы идём к выходу. Тихо и культурно. Как два деловых партнера. Вы ведь же не хотите испачкать кровью этот прекрасный мрамор?

— Я лично подожгу костёр, на вершине которого тебя распнут, — буркнул он в ответ.

— Мечтать не вредно…

— Герр Флик! Герр Флик! Как вам олимпиада? Всё ли нравится? — к нам подскочил розовощёкий крепыш, от которого прямо-таки разило радостью и счастьем. — Ох, такое событие! Такое событие! Голова идёт кругом. А у вас?

Фридрих замешкался. Он набрал в грудь воздуха и явно собирался что-то крикнуть. Пришлось ему напомнить тычком пистолета, что не хрен орать — тут люди в шахматы играют.

— Я невероятно доволен и рад, — процедил Флик. — Прекрасное собрание. Простите, я сейчас занят.

— Спасибо. А как вы считаете — кто окажется победителем на этом соревновании? — спросил никак не унимающийся толстячок.

— СССР победит. Тут и думать нечего, — буркнул я в ответ и проговорил Фридриху. — Мы спешим, герр Флик.

— СССР? Вообще-то Америка тоже выставила отличных шахматистов, — продолжал тараторить мужчина.

Пришлось задействовать посторонние силы. Я заметил рядом с нами молодого скуластого мужчину, почти мальчишку, погружённого в записи ходов из блокнота. На лацкане пиджака красовался флажок СССР. Потому-то я его и задействовал:

— Простите, господин, вот этот человек говорит, что Америка может победить на Олимпиаде. И даже выиграет у команды СССР. Как вы считаете — сможет или нет?

Парень хмуро посмотрел на меня, перевёл взгляд на толстячка и на русском вполголоса ответил:

— Да вот хрен ему во всё рыло! — на ломаном немецком же он проговорил. — Господин явно ошибается в своих оценках. У СССР очень сильная команда.

Я едва удержался от улыбки. Молодого человека узнал — это был Анатолий Карпов. Будущий чемпион мира скоро будет удостоен звания гроссмейстера, а сейчас набирается опыта и следит за игрой более старших коллег.

— Да вы что-о-о! — махнул рукой толстячок и переключился на молодого человека. — Тут же собрались такие монстры…

Карпов ему стал отвечать, а мы тем временем слиняли.

Воздух в лобби был густой, пропитанный запахами новой мебели. Флик начал скисать, размякать, как подбитый заяц, почуявший конец долгого бега. Того и гляди скуксится да рухнет посреди зала. Нельзя было позволить. Я ткнул ему в ребра стволом, не сильно, но ощутимо — просто напомнить, кто здесь дирижёр нашего весёлого марша.

— Двигаемся к выходу, господин Флик. У нас ещё есть незаконченное дело.

Он буркнул что-то невнятное, вроде «иду я, иду», и зашаркал. Усталая походка больного хищника, внезапно лишившегося своих клыков и когтей. По пути цеплялись назойливые мухи — кто-то с бумагой, кто-то с вопросом. Я их обрывал на полуслове, коротко, бесцеремонно, бросая через плечо: «Потом. Вернёмся». Конечно же я не собирался возвращаться.

Улица встретила нас сентябрьским солнечным днём. И зеркальным чёрным блеском длинного лимузина. Возле открытой пасти задней двери застыл шофёр — седовласый, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем мундире и фуражке с лакированным козырьком. Прямо картинка из глянцевого журнала о богатой жизни. Его вышколенное лицо дрогнуло, а глаза удивлённо полезли на лоб, увидев одного босса, без привычной свиты.

— Господин Флик, а где же Карл и Ганс? Где герр Люмберг? — голос у него был под стать костюму — ровный, лакированный, но сейчас в нём зазвенела стальная струнка тревоги.

Флик зыркнул на меня, губы уже сложились для ответа, но я был быстрее. Скользнул между ними. Улыбнулся во всю ширину своего обаятельного лица.

— Они прибудут позже. Сейчас господин Флик отпустил их на обед, — мои слова лились легко и плавно, как тёмное пиво в литровую кружку. — А нам по срочному и очень важному делу нужно отлучиться. Вам тоже следует подождать нас тут. За час обернёмся. И да, — я сделал лёгкий жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка, — за углом стоит приличный ресторанчик. Можете там пообедать. Берите всё, кроме алкоголя, и запишите на счёт Бромеля, там в курсе. Почему кроме алкоголя? Сами понимаете, что вам ещё за руль. Кстати, — моя рука всё ещё была в движении, — позвольте вашу фуражку. Я верну! Всё детство мечтал водить хорошие машины. Пока-пока, мы скоро.

Пока я рассыпал словесный бисер перед ошеломлённым водилой, тело моё работало отдельно: затолкал Флика в салон, сдёрнул фуражку с благородной седины, развернул человека в плечах и лёгким толчком направил в сторону указанного ресторана. Пока его мозг, привыкший к чётким приказам, а не к цирковому трюкачеству, перемалывал происходящее, я был уже за рулём. Лимузин рванул с места, оставив на обочине озадаченного водителя с непокрытой головой.

Чёрное зеркало заднего вида поймало его фигуру, медленно уменьшающуюся. И отражение Флика на заднем сиденье — бледное, раздавленное этой наглой, стремительной ложью.

Мотор уверенно рычал, проглатывая серую ленту асфальта. Зиген проплывал за тонированными стёклами кадрами немого кино — ухоженный, скучный, предсказуемый городок. Идеальные декорации для последнего акта жизни.

Флик на заднем сиденье молчал, втянув голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. Его дыхание было тяжёлым, влажным — словно у человека, которого заживо схоронили. Как бы старика раньше времени не хватила «кондрашка».

Я ловил его взгляд в зеркало, и он тут же отводил глаза. Мне даже на мгновение стало его жаль. Почти. Как промелькнули перед глазами изуродованные дети, которым отрубали обожжённые расплавленным свинцом конечности, так и перестало быть жаль.

— Расслабьтесь, герр Флик, — бросил я, ловко огибая развозной фургон. — Процесс пошёл. Обратного хода нет. Лучше думайте о том, как будете купаться в деньгах. Или в чём вы там обычно купаетесь. И каково это — проводить в тюрьме заседания директоров концерна? Лучше, чем в офисе, или всё-таки были какие-то накладки?

Он что-то пробормотал в ответ, но разобрать можно было только «банк» и «сумасшедший». Лестно.