— Вот! И что же в этом плохого? Слово «хозрасчет» стало восприниматься людьми не как абстрактная экономическая категория, а как способ изменить свою жизнь к лучшему. Реорганизация сельского хозяйства, предусматривающая повышение закупочных цен на продукцию в полтора-два раза, введение дополнительной оплаты сверхплановой продукции, снижение цен на запчасти и технику, а также уменьшение подоходного налога на крестьян, способствовала наполнению полок магазинов продуктами и исчезновению из лексикона слова «дефицит». Уже в шестьдесят шестом году СССР перестал импортировать хлеб, а реальные доходы населения за пятилетие косыгинской реформы возросли почти на треть! — Шелепин отодвинул листок и взглянул на собеседника. — На треть, Володя! Это же прорыв, мать его! Люди начинают узнавать, что за их труд могут платить деньги! И эти деньги не обязательно складывать в кубышку, чтобы они потом обесценились, а чтобы начать жить!
— Да и «ВАЗ-2101» тоже в этом году начали выпускать тоже во многом благодаря Косыгину, — кивнул Семичастный. — Если так дальше пойдёт, то машина перестанет быть роскошью, а станет средством передвижения. Как у Ильфа и Петрова. Но… Противники реформ выступают против самостоятельности предприятий, опасаясь за их подконтрольность центру. Сыграла роль и либерализация в Чехословакии — Пражская весна года очень сильно напугала членов Политбюро. Возрождение рыночных факторов в развитии экономики посчитали вредными и опасными.
— Что же, тогда мы заставим их изменить своё мнение. Собери материалы по тем людям, которые вставляют палки в колёса «Красной машине».
— Ну, одним из них был Брежнев. До него уже не добраться. Ещё Подгорный и Суслов. Для Суслова слова «прибыль» и «самостоятельность» звучат как ересь.
Шелепин медленно провёл рукой по подбородку, его взгляд стал тяжёлым, сосредоточенным.
— Ты прав, Володя. Бодаться с ними в лоб — очень опасно. Но любая машина, даже самая мощная, ломается не от лобового удара, а от попавшей в механизм песчинки. Найди эти песчинки.
Он подошёл ближе, понизив голос до почти неразличимого шёпота:
— У Суслова — зять, тот самый, что обожает фарфор мейсенский и ковры персидские. При его-то зарплате… А у Подгорного есть помощник, тот, что по хозяйственной части. Помнишь, тот самый дачный кооператив под Загорском? Там цены… не по разнарядке.
Семичастный кивнул, в его глазах вспыхнул холодный, деловой огонёк.
— Понял. Не их самих. Их окружение. Их слабости. Соберу всё — от зарубежных командировок родственников до дефицита в спецраспределителях. Пусть это пока полежит в сейфе. Но когда они снова начнут выступать против реформ…
— Совершенно верно, — тень улыбки тронула губы Шелепина. — Мы просто напомним им, что у всякой ортодоксии есть своя цена. И что за вседозволенность рано или поздно приходится платить. Даже им. И потом посмотри — нет ли среди них контактирующих со скрытыми агентами?
— Это про тот самый список, который передали коллеги из Штази?
— Да, это же прямо-таки золотой подарок. Мы остались должны немцам столько, что вряд ли когда расплатимся за такое.
— Одно дело делаем, Саша! — проговорил Семичастный. — Они и сами заинтересованы в нахождении кротов, так как наша информация может привести к агентам Штази. А это никому не нужно, кроме капиталистических стран. Они всё никак не могут простить нам «Златоуста».
Шелепин усмехнулся в ответ на улыбку Семичастного. Действительно, тогда международный скандал достиг невероятных высот.
Лев Термен, ум, опередивший время, в тридцать восьмом был репрессирован. Но и за колючей проволокой его мысль не угасла. Она была затребована — в особом конструкторском бюро ЦКБ-29, что звалось в обиходе «туполевской шарашкой». Здесь, в этом гибриде тюрьмы и академии, где заключённые инженеры творили будущее, родилось самое совершенное его детище для органов — подслушивающее устройство «Златоуст». Запад позже наречёт его с суеверным трепетом — «The Thing», «Вещь».
«Златоуст» и впрямь был техническим прорывом. Устройство представляло собой полый металлический цилиндр-резонатор с гибкой мембраной и антенной.
Принцип его работы был гениален и прост. Снаружи, из припаркованного фургона, операторы наводили на него луч радиоволн. Когда раздавались голоса в комнате, их звуковые вибрации заставляли мембрану трепетать. Эти вибрации модулировали отраженный сигнал, который считывал специальный приемник. Последующая расшифровка сигнала по определенному алгоритму позволяла восстановить запись разговоров. Пассивный принцип работы делал устройство практически необнаружимым стандартными методами поиска передатчиков.
Случай представился в сорок пятом, после Ялты. Нужно было получить уши в кабинете нового посла США, Аверелла Гарримана. Знали о его слабости к искусству, так и родился ход, изощрённый и простой. Юные артековцы, как символ нерушимой дружбы, вручили дипломату роскошный подарок — панно с гербом Соединённых Штатов. Внутри, в густом теле ценных пород, покоился «Златоуст». Расчёт на психологию посла оказался безошибочным. Гарриман, тронутый жестом, последовал «дружескому» совету и водрузил дар в своём кабинете. Где тот и висел, незримо внимая, долгих восемь лет.
Служил он при четырёх послах, не знающий сбоев. Обнаружили его лишь в пятьдесят втором. Случайно. То ли свой радист уловил в эфире необъяснимую аномалию, то ли нашёлся предатель в недрах самой советской военной разведки, донёсший чужую тайну. История эта обросла версиями, но факт остаётся фактом: великое изобретение Термена, рождённое в неволе, годы спустя было разоблачено, став легендой тайной войны.
Шелепин усмехнулся, коротко и сухо. Закурил. В его кабинете пахнуло табаком и старыми книгами:
— Простить? Они нам этого никогда не простят. Не в «Златоусте» дело, а в принципе. В том, что мы их на их же поле переиграли. Их технократы с их миллиардами не смогли разгадать цилиндрик с мембраной. Это ранит их гордость куда сильнее, чем любая украденная секретная бумага.
Он прошелся по кабинету, остановившись у окна, за которым хмуро темнела московская улица.
— Поэтому их ярость теперь ищет выхода. Они пытаются раскачать лодку изнутри, найти наших «недовольных». Вот тут-то список Штази и становится тем самым подарком, о котором мы даже не смели мечтать. Мы не просто кротов ищем, Володя. Мы предвосхищаем их удар.
Семичастный кивнул, его лицо стало сосредоточенным, деловым.
— Понял. Значит, работаем на опережение. Сопоставляем наших «вставляющих палки» с немецким списком. Найдем хоть одну ниточку, ведущую к ЦРУ или БНД — и это уже будет не просто внутренняя дисциплинарная история. Это будет громкое дело о шпионаже. С очень серьезными последствиями.
— Именно, — Шелепин обернулся от окна, его глаза холодно блеснули. — Пусть они там, за океаном, думают, что мы пока всего лишь зализываем раны. А мы тем временем приготовим для них сюрприз. Не такой изящный, как «Златоуст», но куда более горький на вкус. Горький, как полынь. Но вот откуда у ребят из Штази появился этот список? Кто его им передал?
— Какой-то человек, скрывающийся под фамилией Мюллер. Густав Мюллер. О нём известно только то, что он помог чете Майоровых.
— Кому? — поднял бровь Шелепин.
Семичастный вздохнул и тоже закурил:
— Вадим Майоров — выпускник Ленинградской высшей школы КГБ. Блестяще освоив двухгодичную программу курсов внешней разведки, он в совершенстве овладел английским, французским и греческим. Его оперативный потенциал был оценён столь высоко, что руководство предложило ему уникальную для многих индивидуальную программу подготовки.
— Его готовили к работе за границей?
— Совершенно верно. бракосочетания молодой офицер отбыл в свою первую длительную командировку за рубеж. Перейдя на нелегальное положение, Майоров получил новый оперативный псевдоним — «Вест». Его начали целенаправленно готовить к работе на территории Соединённых Штатов. Для начала требовалось прочно обосноваться в Аргентине, где к тому моменту у власти утвердилась военная хунта. Наиболее надёжным способом легализации была признана служба по контракту в аргентинской армии, гарантировавшая впоследствии получение полного гражданства и всех необходимых документов. Тем временем в Москве его жену, Ларису, вызвали для беседы в органы госбезопасности, где ей наконец раскрыли истинную профессию мужа. Был поставлен чёткий выбор: либо оставаться в неведении и ожидании, которое могло затянуться на годы, либо самой вступить на путь нелегальной работы и последовать за мужем. Лариса сделала свой выбор без колебаний.
