Сам же Иван чувствовал себя намного легче. Вспомнилась битва с духом на кладбище, вспомнился щит, установленный прячущимся в груди огоньком. Егерь глянул внутрь себя: пламя и впрямь усилилось, не пуская мрак и отчаяние в душу, ограждая своего владельца от аномальных эманаций.

Некрас же был совсем плох. Ещё немного, и он просто не сможет сделать ни шагу. Иван подошел к нему вплотную, обнял за плечи, а потом словно бы попросил свой огонёк укрыть ещё одного человека. Он сам удивился, когда понял, что у него получилось. Слуга выпрямился, на его лице даже промелькнуло подобие улыбки. Он не пытался сопротивляться, когда Терентьев вёл его обратно, к первой границе. Вывел, убрал защиту.

Некрас, всё ещё бледный, но уже начинающий розоветь, жадно хватал ртом чистый, не отравленный Аномалией воздух.

— Спасибо, — сумел он выговорить. — Такое пакостное чувство, будто бы это место всю душу из тебя вытягивает. А ведь я взял с собой горбуновский амулет против Аномалии. Не сработал, зараза.

— С амулетом после разберёмся, — резонно заметил Иван. — Ты, раз такое дело, здесь меня дожидайся. Смотри, чтобы новые твари в аномалию не вошли.

— Тогда вот, возьми, — Некрас протянул хозяину арбалет и запасные обоймы

— А ты?

— А у меня пистоль. Сейчас в кустики заберусь, засидку оборудую, да и покараулю. Кто чужой покажется — сразу буду магией шмалять.

— Добро, — кивнул Иван.

Привесил арбалет на пояс, повернулся и пошел в Аномалию. Глянул на свой внутренний огонёк. Тот, против ожидания, выглядел окрепшим и более ярким. А пространство, ограждаемое внутренним светом, нисколько не уменьшилось, только распределилось равномерно вокруг всего тела.

Чем дальше заходил егерь в аномальную зону, тем темнее становилось. Здесь царили вечные сумерки. Деревья и кусты, виднеющиеся сквозь полумрак, казались больными, покорёженными, изломанными. Ветви их непрерывно шевелились, словно щупальца. Иные пытались добраться до Ивана, но, натолкнувшись на границу света, установленную внутренним пламенем, отдергивались, словно от ожога, и, кажется, злобно шипели.

Егерь по привычке попытался послушать лес и потерпел неудачу. В Аномалии царила полнейшая тишина. Не было даже обычного неразборчивого бормотания травы, зато был запах. Аномалия пахла тленом, разложением и смертью. Эти запахи Терентьев накрепко запомнил ещё в прошлой жизни. Оставалось загадкой, каким образом здесь вообще могло существовать хоть что-то. Даже воздух, казалось, стал неподвижен и протух, как и всё остальное.

Идти становилось всё труднее. Каждый шаг давался с усилием, словно бы Иван брёл по колено в воде. Он глянул вниз: нет, не вода. Трава, ветки, какие-то вылезающие из земли корни пытались хватать за ноги, обвивать колени. Наткнувшись на пламенный щит, порождения изувеченной флоры отваливались, но тут же появлялись другие. Терентьев поднапрягся, растянул охраняемое пространство чуть пониже, и двинулся дальше.

Сделав несколько шагов, Иван оглянулся. Его следы четко виднелись неподвижными черными провалами среди копошащейся массы. Глядеть на это было противно, и он просто пошел дальше. Шаг, другой, а третий сделать не удалось. Егерь внезапно всем телом ударился о невидимую упругую стену. Скорее всего, именно сюда ему и нужно было дойти.

Он толкнул преграду, попытался ударить кулаком — ничего не вышло. Остро наточенный нож из отличной стали отскочил, словно от каменной стены. Но чутьё говорило, что именно там, за этой плёнкой, из чего бы ни была она сделана, и находится цель его похода.

Иван взял в руки лом. Металл был основательно спрятан от посторонних глаз: закрашен битумным лаком, а сверху в несколько слоёв обмотан плотной материей. Егерь попытался нащупать концом лома невидимую стену. Нащупать, а потом с маху врезать по чёртову пузырю и разнести его на лоскутки.

Но едва кончик железной палки упёрся в преграду, как просто проткнул её насквозь, как тонкая швейная игла протыкает шелковую ткань. И вся маскировка, все слои битума и тряпок одним движением счистились с лома, обнажая металл.

Иван Терентьев не раз изучал свою нечаянную добычу. Орихалковый лом что в пасмурную погоду, что при ярком солнце всегда выглядел одинаково: бледно-золотой металлической палкой. Но сейчас, в полумраке Аномалии, он вдруг засиял не хуже полуденного солнца. То ли в сумраке свечение металла показалось настолько ярким, то ли орихалк неким образом взаимодействовал с аномальной атмосферой, но сейчас в руках егеря оказался полутораметровый металлический стержень, светящийся так, что глазам стало больно. Всё неприглядное уродство Аномалии мгновенно проявилось. Хотелось отвернуться, не глядеть на искалеченный лес, но повсюду, куда ни повернись, вид был тот же самый.

Обитателям этого места внеплановое освещение пришлось совсем не по вкусу. Цепляющиеся за ноги корни мгновенно исчезли в земле. Зашуршали хищные плети кустов и деревьев, прячась в ставшей до крайности скудной тени. А преграда, только что не позволявшая пройти дальше, оказалась пузырём, стремительно распадающимся, едва только потеряв целостность. Там, за преградой, лежала куча гниющей плоти монстров пополам с уже выбеленными костяками. И в самом центре этой кучи отбросов раскачивались на ярко-зелёных стеблях три прекрасных алых цветка, каждый размером со страусовое яйцо.

На пронизанных свечением орихалка причудливо изогнутых лепестках отчётливо была видна каждая прожилка. Изумрудно-зелёная сердцевина, спрятанная внутри венчика цветка, выбрасывала наружу по три такие же изумрудные тычинки с зелёными шариками-пыльниками на концах. Кромку каждого лепестка украшала причудливая золотистая бахрома.

Егерь остановился. Отчасти потому, что карабкаться по куче слизи не хотелось. Но, главное, его заворожила красота цветов, болезненно контрастирующая с видом той зловонной клоаки, на которой они выросли.

Иван промедлил, наверное, не более пары секунд, но этого оказалось достаточно. Цветы, спокойно покачивающиеся на длинных тонких стеблях, мгновенно преобразились. Пыльники раскрылись, превратившись в налитые злобой глаза, золотая бахрома оказалась на поверху слоем ядовитой слюны вроде той, что капала с клыков аномального кабана. А сами цветы стремительно метнулись вперед, к Ивану, обвили лом и с неожиданной силой рванули его.

Чтобы не выпустить оружие из рук, Ивану пришлось ухватиться за лом обеими руками и крепко упереться в землю. Несколько секунд Терентьев и обманчиво-невинные цветы перетягивали лом, и никто не мог одержать верх. И тут куча гниющих останков зашевелилась. Сверху посыпались склизкие ошмётки вперемешку с вычищенными до сахарной белизны костями.

Иван отскочил в сторону, спасаясь от мерзотного душа, и рванул свой лом что было сил. Два цветочка соскользнули с орихалкового стержня, а третий то ли не успел, то ли не смог. Изумрудно-зелёный стебель лопнул где-то у основания и шмякнулся, извиваясь, на землю.

Раздался душераздирающий визг. Вверх извергся фонтан желто-зелёной жижи. Куча стала разваливаться интенсивнее, и в центре её, там, где только что красовались цветы, возникла зелёная пупырчатая жабья голова. В зубастой пасти извивались два цветка-приманки, Стебель третьего, сочась всё той же желто-зелёной жижей, бессильно свисал меж зубами чуть сбоку.

Добраться до монстра егерь не мог: просто переломал бы себе ноги среди костей. Метать лом — тоже так себе идея: слишком велики шансы остаться против твари с голыми руками. Он рванул с пояса арбалет. Была надежда, что крутые бирюзовые стрелки пробьют шкуру чудовища и нанесут достаточно серьёзные раны.

Где у жаб находятся уязвимые места, Терентьев не знал. Как-то прежде не приходилось ему охотиться на подобных зверюшек. Брюхо жабы сейчас было надёжно защищено трупами, оставались глаза. Иван вскинул арбалет и выстрелил. Тут же наперерез метнулся ещё один цветочек и секунду спустя под визги жабы обвис, пробитый болтом. Движение рычага на себя — от себя. Тетива снова взведена, очередной болт лег в ложу.