Попал, как и хотел: за левое плечо, рассчитывая проткнуть сердце или, хотя бы, повредить артерию. Тогда можно было бы побегать пару минут и вернуть себе инструмент. Но лом вместо того, чтобы, как полагается, воткнуться в тушу минимум до половины, просто отскочил в сторону. А кабан, до глубины оскорблённый этим покушением, развернулся и вновь кинулся на егеря.
Теперь у Ивана и лома-то не было. Оставалось выматывать зверя долгим бегом, подобно той девочке. Терентьев опять отскочил в сторону, пропуская зверюгу мимо себя и, ловя момент, рванулся за своим эрзац-оружием.
Добежал в два прыжка. Услышал позади громкий бум и треск, но не обернулся, пока не схватил железяку. Сиганул на всякий случай в сторону, и уже тогда развернулся всем телом, готовясь повторить недавний манёвр.
Егерю, не иначе, повезло. Берёзка, росшая на краю поляны, и без того была раздвоена. Удар кабана пришелся как раз в развилку, расщепляя ствол надвое. Инерция протащила борова в расщеп и кабан просто-напросто застрял, стиснутый с боков мстительной берёзой.
Такое везение бывает нечасто, может быть, лишь раз в жизни. Наверняка это ненадолго, наверняка монстр сумеет освободиться. А потому Иван медлить не стал. Заскочил зверю на спину и со всего маху обрушил лом кабану за левое ухо. Еще и подпрыгнул, дополнительно разгоняя железную палку своим весом. Хрустнула, всхлипнула кость. Острие вошло глубоко, как и метил егерь: в мозг. Страшилище взревело дурниной и рванулось изо всех сил. Оглушительно затрещала берёза, обламываясь у самого основания. Терентьев скаканул в сторону, подальше от агонизирующего секача, увернулся от падающего дерева и встал чуть поодаль, наблюдая за своим противником.
Кабан захрипел, задёргался, слабея с каждым рывком, скребанул пару раз задней ногой, глубоко взрывая землю, и, наконец, издох. Иван же развернулся и потрусил по следу девчонки. Судя по её загнанному виду, далеко убежать она бы не смогла. А вот рану ей непременно требуется обработать. Тем более, если нанёс её кабаноподобный монстр.
Так и вышло: девушка обнаружилась буквально метров через двести. Она лежала без чувств лицом вниз. Видимо, как бежала, так и рухнула на землю, лишившись остатка сил от усталости и потери крови. Потемнела не только камуфляжная куртка. Кровь натекла уже на землю, на прошлогоднюю листву, на мелкие веточки-иголочки, которых полно в любом месте любого леса. У Ивана не было ни бинта, ни пластыря, ни даже зелёнки, зато было за плечами десять лет работы в лесничестве и кое-какие знания. Не тайные, нет. Но известные за ненадобностью лишь немногим.
Терентьев расстегнул и снял с девушки защиту, которая так и не уберегла от ран, стянул с её плеч рюкзачок. Вынул из ножен на её поясе неплохого качества боевой нож и отпластал от её же камуфляжной куртки полосу шириной в ладонь. Сразу и перевязочное средство получил, и доступ к ране открыл. Во фляге, пристегнутой к бедру пациентки, плескалась вода. Как раз хватило смыть с кожи кровь и грязь.
Увиденное Ивану не понравилось. В принципе, рана была неглубока, на первый взгляд, ничего серьёзного кроме потери крови. Очевидно, клыки кабана скользнули по пластине броника и поверхностно зацепили бок, разорвав кожу. Но либо в кабаньей слюне был яд, либо на от рождения нечищеных клыках имелась какая-то злостная инфекция, но кожа вокруг повреждения приобрела синюшный оттенок. От сочащейся кровью и гноем раны исходил ощутимый гнилостный запах. Девушка была бледна как смерть, для полноты образа не хватало лишь косы и балахона. Дышала часто, прерывисто, со всхлипами. Общее впечатление — отходит, с минуты на минуту помрёт.
Сфагнум егерь приметил неподалёку, пока спешил на помощь. Сбегать и надрать пару горстей было недолго. Теперь оставалось приложить к больному месту пучок целебного и дезинфицирующего мха, привязать его шнурком, связанным из полосок ткани, а потом надеяться, что народно-первобытная медицина сработает не хуже научно-материалистической. Только сомнение оставалось: несло от раны всё той же мистической потусторонностью, что и от демонического кабана.
Сомнения сомнениями, но здесь и сейчас иного средства не было. Иван уже потянулся было к ране, но тут услыхал, словно наяву, голос бабули. Та была знатной травницей, и многие сельчане при любой хвори шли сперва к ней. А уж если она справиться не могла, ехали в больницу, в райцентр. Бабушка, она не просто травы собирала, отвары варила да настои настаивала. Она еще и наговаривала на каждый пучок, на каждую склянку. Наговоров было много, все разные. От простуды, от головной боли, еще от сотни болячек. Возможно, эти наговоры и вовсе ни разу не повторялись, Иван не мог сказать наверняка.
Бабушкин голос трудно было спутать с другим, он вечно скрипел, как несмазанная телега. И сейчас егерь услышал этот голос и невольно принялся повторять за ним какую-то белиберду, держа перед собой пучок мха и отчего-то перейдя на едва слышный шепот:
— Ты трава, лесная мурава, девке помоги, беду отведи, возьми в себя яд, и болезнь, и злую немочь. Не попусти лиха, оборони от силы нечистой, упаси от демонов мерзостных, дай мочи недуг побороть и восстать в разуме, силе и здравии.
Говорил Иван таковы слова, и возникало у него странное двойственное чувство. С одной стороны, он понимал, что несёт полнейшую чушь, за которую даже в «Битве экстрасенсов» его подняли бы на смех. С другой, ему казалось, что слушает его сейчас без преувеличения весь лес. Да не просто слушает, а ещё и одобряет.
О том, чтобы прервать наговор и речи быть не могло. И бабушка о том говорила, и сам он, начав шептать ощутил: дело до конца довести надо. И лишь закончив бормотать, завершив своё антинаучное шаманство, приложил к ране мох и поплотней его привязал. Теперь Иван мог сказать с чистым сердцем: всё, что мог — сделал.
Остаток дня ушел на то, чтобы перенести девушку со всеми вещами на свой участок и с помощью позаимствованной у неё же складной лопатки закопать на поляне тушу кабана. Вот когда егерь занялся кабаном и начались странности.
Закапывать зверя Иван решил аккуратно, чтобы не навредить биоценозу. Снял дёрн с достаточной площади, и принялся махонькой лопаткой рыть большущую яму. В процессе Терентьев матерно изощрялся насчет лопатки, кабана, девушки, их родителей, но исключительно про себя. И вот когда он закончил, наконец, земляные работы, оказалось, что кабан чудесным образом преобразился. Весь демонический ореол куда-то исчез. Теперь это был обычный с виду боров и отличался от других кабанчиков разве что размерами. Зато трава на том месте, где лежала туша, почернела и покрылась отвратительной на вид и запах слизью. Егерь не удержался и вслух обложил свинью русским трёхэтажным проклятием.
Лом, всё так же торчавший из головы секача, тоже изменился. Теперь это была не ржавая железная палка, а блестящий ломовидный стержень из неизвестного металла с синеватым отливом. Даже на вид он был невероятно крепким, его прямо-таки хотелось взять в руки. Терентьев не стал себе отказывать в этом невинном удовольствии. Выдернул инструмент и крутанул, словно бамбуковый шест, ощущая в себе невиданные прежде силы. Хрястнул с маху концом лома по сваленной кабаном берёзе, и толстенный, сантиметров двадцати в диаметре, ствол лишь брызнул щепками, послушно разделяясь на две части. Егерь ещё раз матюкнулся, но теперь в его тираде звучало неприкрытое восхищение. Верный своему правилу, удивляться он не стал, но информацию на ус намотал.
Хотя внешне кабанчик стал теперь вполне обыкновенным, Терентьев предпочёл не рисковать и посчитал мясо несъедобным ни для себя, ни для прочей лесной живности. Он подковырнул тушу ломом и аккуратно свалил в место последнего упокоения. Потом тщательно срезал почерневшую траву вместе с дёрном и покидал в ту же яму. Напоследок засыпал могилку свина землёй и покрыл не успевшим засохнуть дёрном.
Завершив труды, Иван вздохнул тяжело, утёр с лица трудовой пот, взвалил на плечо чудесно преобразившийся лом и пошел обратно. Уже темнело, и всё говорило за то, что спать нынче придётся на голодный желудок.
