В землю была вкопан столбик, Ивану примерно по грудь. Сверху его двускатной крышей накрывали две доски. И столб, и доски потемнели, растрескались, местами подгнили. На столбике спереди красовалось несколько резаных рун. «Голубец» — всплыло в сознании словечко.

На самом верху голубца, спрятанная под скатами крыши от дождя и снега, в небольшой выдолбленной в столбе нише стояла глиняная плошка, напоминающая лампадку. Оттуда и светил бледный серебристый огонёк.

Свет дрожал, будто вот-вот погаснет. Глядеть на это было невыносимо. Иван подлил бы в лампадку масла, но с собой у него не было ровным счётом ничего. Откуда-то он знал: очень важно сохранить этот крошечный лепесток серебристого пламени. Огонек же слабел на глазах и начал уже меркнуть. Так и стоял Терентьев, раздираемый мучительным желанием помочь и невозможностью это сделать.

Зато у Байкала никаких проблем не возникло. Он подошел к столбу, низко наклонил голову и уткнулся лбом в голубец. Может, показалось, может нет: егерь скорее почувствовал, чем увидел серебристую искорку, промелькнувшую меж собакой и лампадкой. И едва это произошло, огонёк тут же перестал мерцать и даже стал чуточку ярче. Пёс оглянулся на хозяина, словно укорил: мол, что ж ты такой непонятливый!

Иван встал на колено, прижался головой к голубцу, ведомый единственным желанием: поддержать, сохранить серебристое пламя. Огонёк, что прятался у него в подвздошье, вспыхнул сильнее. Искры, как у Байкала, Терентьев не увидел, зато почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Машинально он попытался прикрыть пострадавшее место ладонью. Но не успел поднять руку, как острая душевная боль сменилась пришедшим невесть откуда ощущением тепла и благодарности.

Егерь поднялся на ноги. Теперь явственно было видно: серебристый огонёк светился намного сильнее, ярче прежнего. Возникла уверенность, что этого… пожертвования? Подпитки? Терентьев не стал мучиться терминологией. Просто знал, что этого хватит надолго.

Огонёк, поляна, голубец — всё в один момент исчезло. Егерь вновь обнаружил себя на пасеке, в кресле, с чашкой недопитого чая в руке. Можно было всё списать на сон — мол, задремал на холодке. Но в груди остались благодарность от неизвестного пока существа и то самое душевное тепло, которым расплатился неизвестный за сострадание и помощь.

И ещё один момент не давал отнести всё пережитое на сонные видения. Знал точно Иван, что если пойти вон туда, по тропинке, то часа через два быстрой ходьбы как раз и найдётся поляна с голубцом. Только не стоит ходить, тревожить тамошнего обитателеля. Не время.

Поутру Терентьев загрузил своих слуг в кузов мотороллера и повёз их знакомить с коллегами. Полуяновы и Черняховский поместились с трудом, да и «Муравей», кажется, не был рассчитан на такой груз. А потому ехал Иван потихоньку. Медленнее того трактора на ярмарке.

Машин на дороге хватало. То и дело ползущий по краю тракта мотороллер обгонял очередной старенький пикапчик вроде памятного «рыжика» К счастью, погода стояла сухая, и грязь из-под колёс на Терентьева и его пассажиров не летела. Только пыль. Иван даже подумал, что, возможно, стоило бы обзавестись нормальным автомобилем. Но прежде требовалось выяснить множество нюансов: цены на новые и подержанные авто, доступность запчастей и автосервисов и кучу других важных моментов. Хорошо ещё, права имелись. В том же удостоверении личности на отдельной страничке небрежная рука чиновника криво-косо влепила синий казённый штампик.

Иван всю дорогу молчал, думал о том голубце и о серебристом огоньке. И о том, что в его жизни в последнее время часто попадается серебристый цвет. Вот и тени, привидевшиеся после победы над нематериальным монстром, были серебристыми. Что это за тени, егерь давно для себя определил. Но пока не встретилось подтверждения догадкам, предпочитал молчать.

Полуяновы тоже молчали. Может, думали о чём, может, просто ждали конца пути — то было непонятно. Зато дед Черняховский отдувался за всех. Поминутно ворчал, жалился на старые кости, гремящие по железу кузова, на скорую свою кончину от немилосердной тряски, на все лады костерил мотороллер, дорогу, дорожный приказ и машины, каждый день углубляющие и без того гигантские ямы.

Их заметили издали. По крайней мере, ворота распахнулись в тот самый момент, когда «Муравей» до них дополз. И под изощрённые чертыхания управляющего мотороллер въехал на территорию усадьбы.

Дорогого гостя со спутниками первым делом потащили за стол. Особых деликатесов не было: всё больше домашние заготовки. Либо выращенное на огороде, либо собранное в лесу. С приложением умелых рук бабки Аглаи это всё превратилось во вкуснейшие блюда. По сути простые, а с виду — на княжеском пиру вкушать не зазорно. Ну и всяких пирогов, конечно, было во множестве.

Аглая, пожалуй, первая в Терентьевке стряпуха. Когда у кого свадьба или, скажем, поминки — всегда её зовут. А она когда согласится, а когда и нос поворотит. Скажет: мол, у меня и без того дел невпроворот. И потому с ней стараются не ссориться: понадобится завтра пироги печь, а у неё вдруг срочная домашняя работа объявится.

Посидели за столом, поснедали, чаю напились. А потом бабка Аглая поднялась и Звану с собой утащила. Ясно для чего: дом показать, да секретики женские обсудить. А дед Иван, едва мужики одни остались, с торжественным видом из-за стола выбрался и, как давеча Аглая, земно Терентьеву поклонился.

— Ты чего это, дед? — удивился Иван. — Или бабкиного варенья объелся? Так тебе оно никакой пользы не принесёт. Для неё заговорено. А тебе… давай чекушку.

Дед Иван, хромая много сильней обычного, тут же метнулся в дальний угол, добыл заначку, отдал хозяину.

Терентьев взял бутылочку, поглядел на просвет, да и принялся шептать. Дед потянулся было послушать, но подходить вплотную показалось неудобным, а со своего места ему никак не удавалось разобрать слова. Он бросил пустую затею и оперативно добыл три стопочки. Выставил их на стол и замер в ожидании.

Иван закончил наговор и протянул чекушку деду.

— Держи. Перед сном на больное колено будешь делать спиртовой компресс. Сам не сможешь, Аглая подсобит. Через недельку-другую как молодой забегаешь.

— А-а-а… это… — дед Иван с тоской глянул на стопочки, — если внутрь, оно не…

— Не поможет, — уверил его егерь. — Только зря лекарство переведёшь. Если вновь колено разболится, сделай настой на еловой хвое. Такую же вот чекушку, больше не надо. Ещё лучше подействует.

Дед совсем загрустил, прибрал чекушку в шкафчик — таить её больше не было смысла — и вернулся за стол.

— Не журись, — усмехнулся Терентьев. — Твоё от тебя не уйдёт. Скажи лучше, с чего ты вдруг поклоны затеял?

— А-а! — вновь оживился старик, — это мне общество наказ такой дало. Так и сказали: ты, мол, Никанорыч, как молодой помещик в дом свой заглянет, от всех нас ему земно поклонись.

— С какой это стати? — не понял молодой помещик.

— Ну как же! — дед поглядел на тёзку, как родитель глядит порою на малое неразумное дитя. — Как твоих мать с отцом схоронили, так на погост войти нельзя было. Грудь давит, в глазах темнеет, ноги подгибаются. И не ходили люди, за могилками не следили, родню свою не проведывали. Говорили, от того это, что не своею смертью старые помещики померли. А после того, как ты монстра победил, так сразу и покой на кладбище воцарился, как и должно быть. Вот народ ко мне и обратился с просьбой.

— Какой монстр, Иван?

— Известно какой: невидимый! Не зря ж вокруг бесился, а к тебе и подойти не смог.

Терентьев подозрительно глянул на старика:

— Ой, плутуешь ты, дед. Ой, плутуешь!

Он прищурился, состроил на лице подобающее выражение и для пущего эффекта немного поводил руками в воздухе. Закончил представление и выдал вердикт:

— Ох и враль ты, Никанорыч! Сам ведь всем рассказал, да ещё и насочинял с три короба. И себя до кучи приплёл — мол, помещик-то бился, а ты арбалеты взводил и болты ему подавал. За тот рассказ тебе мужички беленькую подносили, покуда ты со стула не упал, а после до ворот доставили. Только бабка Аглая, когда ты на четвереньках до дому добрался, краснобайства твоего не оценила, по хребту скалкой приласкала. И колено твоё от того нынче и болит, что повредил ты его, покуда от ворот до флигеля полз.