— Ты землица-матушка сынам своим помоги, от зверя лютого убереги, в битве с чудищем помоги, глаза твари засори.

И как лосяш кинулся в очередной раз, швырнул землицу демонической гадине в морду, в самые глаза, с точностью опытного кочегара. Наговор не подвёл. Ком земли словно сгусток сырой резины растёкся по морде жутика, напрочь закрывая твари обзор.

Копыта у лося до глаз не дотягиваются, теперь Терентьев это знал точно. Знал и причину: рога мешают. Лишенный зрения мутант оглушительно затрубил, закружился, замотал уродливой бронированной башкой, забил крупом, что твой жеребец. А потом принялся носиться по кругу, с каждым оборотом расширяя маленькую полянку.

Деревья потоньше валились одно за другим, егерь едва успевал уклоняться. Те стволы, что были потолще, какое-то время сопротивлялись бешеному напору, но через несколько секунд и они с хрустом летели наземь. Наконец, монстр упёрся в настоящего исполина и, не видя иной дороги, налёг изо всех сил. Захрустела не то кость рогов, не то древесина, вспучилась земля, обнажая толстые одеревенелые корни. А Терентьев, пользуясь случаем, забежал зверюге сзади да пиханул что было силы острие лопаты в то место, которое, как он точно знал, у любого копытного самое нежное и мягкое: в пах. И тут же сиганул куда подальше, чтобы не попасть под удар копытом.

В следующую секунду он едва не оглох от неистового не то рёва, не то визга. Лопата вошла хорошо, на полный штык, и сразу по черенку побежала чёрная струйка, мгновенно пропитывая дерево. Бежала чёрная кровь и мимо, щедро окропляя землю вокруг. А сам лось то безумно скакал, покруче быков на родео, то валялся по земле, задирая ноги, стараясь избавиться от железной занозы в причинном месте. И сам егерь тоже скакал, стараясь не попасть ни под копыта, ни под черенок.

Терентьев не сразу понял, что ему настойчиво суют в руки. Обернулся и увидел меньшого убийцу. Тот и впрямь приволок ломик, и теперь пытался его отдать. Железяка, видать, изрядно оттянула ему руки, он уже и поднять-то её нормально не мог, волочил за собой один конец по земле.

— Вот спасибо, — обрадовался Иван. — Отойди сейчас подальше, а то затопчет тебя слоняка тупая.

Лом словно прибавил силы в руках. Оставалось правильно его применить. Но везде, куда не сунься, уязвимые места закрывала толстенная шкура крепостью сравнимая с танковой бронёй. Если же пихать ломик в брюхо, то неизвестно, сколько ещё будет неистовствовать подранок, пока окончательно не истечёт кровью. Этак он тут пол-леса повалит.

Егерь вспомнил перебитую с одного удара берёзку и решил, что стоит попробовать. Взял своё орудие за один конец, дождался, пока живой танк, навалявшись вдоволь, начнёт подниматься на ноги, и прыгнул вперед, занося лом над головой. В прыжке хрястнул с маху по тому месту, где спина переходит в круп, прямо в стык роговых пластин.

Раздался хруст. Зверюга вновь взревела, но прыти поубавила. Задние ноги у неё разом отнялись, и теперь волочились по земле, пока демонова тварь на одних передних упорно пыталась добраться до Терентьева. Но теперь-то было просто. Ещё два мощных удара один за другим перебили передние ноги, окончательно обездвижив монстра. Иван поудобнее перехватил свой лом и, хорошенько размахнувшись, вогнал его зверю в глазницу.

Земля, залепившая твари морду, осыпалась, и теперь изломанное да истыканное чудовище глядело на егеря единственным оставшимся красноватым, налитым ненавистью глазом. Хриплое дыхание вырывалось из приоткрытой пасти, всё тело подёргивалось в предсмертных судорогах. Лось вздёрнул голову, протрубил ещё раз и огромные рога уткнулись, наконец, в землю. Уцелевший глаз подёрнулся мутной синеватой плёнкой и погас.

— Пасечник! — слабо донеслось с другой стороны поляны.

Терентьев, не рискуя сразу приближаться к лосю, обошел тушу по широкой дуге, и уже там двинул на голос.

Старший убийца лежал на спине, придавленный деревом. Не толстым, не особо тяжелым, но стянутые за спиной руки самостоятельно освободиться не давали. Поза была, по меньшей мере, неудобная, отчего тать говорил с трудом, да через слово болезненно морщился.

— А ты, пасечник, здоров — такую зверюгу в однова завалил. К такому на службу пойти не зазорно. Ежели пощадишь, я тебе честь по чести отслужу. Десять лет, как обычаем положено.

Тать закашлялся, сморщился ещё сильней, через силу криво улыбнулся:

— Не май месяц, холодна уж землица.

И вновь завёл своё:

— Ты не подумай, я без обману, клятву магическую дам. И она тоже даст.

Мужичина мотнул головой Ивану за спину. Тот обернулся. Позади него стоял меньшой убийца. Или теперь правильно говорить — стояла?

— Она? — переспросил егерь.

— Она, сеструха моя.

Сестра закивала: мол, правду говорит. И, видя недоверие в глазах пасечника, взялась за шнурки исподних штанов. Предложила:

— Показать девичью потаёнку, чтобы поверил?

Тот лишь отмахнулся:

— Чего я там не видал! Ну девка и девка. А насчет службы — мне убийца ни к чему, я человек мирный.

— А воин тебе не нужен, пасечник? Вот уйдешь ты куда по делам, в приказ какой или на рынок, мёд продавать. Кто хозяйство твоё защитит? Кто пришлецов прочь прогонит? А то ещё гильдия других убийц по твою душу подошлёт. Ты ведь и не рюхнешься, покуда у горла нож не ощутишь. А я их всех заранее почую. Тебя упрежу, да меры приму.

— А она, — егерь махнул в сторону сестры, — что делать будет?

— Как что? По хозяйству крутиться. Всю бабью работу справлять: помыть, прибрать, сготовить, постирать. А на крайний случай может и ружьецо в руки взять. Стреляет она почище моего. Ты решай быстрее, пасечник, а то хребет у меня, не ровен час, переломится.

Иван без большого труда поднял дерево. Сестра метнулась, выволокла брательника и посадила его на землю, прислонивши к поваленному стволу. Тот, всё ещё кривясь от боли, погнулся в одну сторону, в другую. В спине у него что-то хрустнуло и болезненная гримаса сошла, наконец, с лица.

— Насчет службы и магической клятвы я ещё подумаю, проконсультируюсь со знающими людьми. А пока что надо лося похоронить, чтобы лес мой не похабил. Бери-ка лопатку, да копай.

— Да ты что! — вскинулся душегуб. — Изменённый лось огромных тыщ стоит. Есть у тебя стазис-контейнеры? Нет? А хоть плёнка полиэтиленовая имеется? И на том спасибо. Давай тушу разбирать, да по запчастям раскладывать. Скупщики тебе за неё деньжищ отсыплют не меньше, чем за мёд.

Иван покосился на мужичка: вроде, не врёт, говорит искренне. Как бы проверить? И тут показалось ему, что поселившийся в груди огонёк словно бы кивает: мол, да, хоть и убийца, а честный человек. Раз уж сказал, не обманет.

Егерь вынул нож из ножен, кинул под ноги девке:

— Освобождай братца. Идите, одевайтесь, берите плёнку, инструмент и разделывайте эту тушу. А я попробую о контейнерах и сбыте договориться.

Иван вернулся через час. В кузове мотороллера горой возвышались разнокалиберные стазис-контейнеры. Навьючив на себя столько, сколько мог, лишь бы не мешало идти по лесу, он двинулся по заметной уже тропинке к месту недавней битвы.

Метров за двадцать его встретил Байкал. Загородил дорогу, да рыкнул тихонько, предупредительно. Можно сказать, шепотом. Повернулся в сторону поляны и глянул на хозяина: ну что, ты понял? Иван понял. Скинул с плеч поклажу и тихонько, насколько мог, принялся подкрадываться.

На поляне творился беспредел. Два мужичка самого бандитского вида с арбалетами в руках держали на прицеле обоих ивановых душегубов, профилактически связанных. Еще двое сноровисто перекладывали куски лося в стазис-контейнеры, явно принесённые с собой. Пятый, здоровенный детина с мечом на поясе, явный лидер преступной группировки, стоял, небрежно прислонившись к недовывороченной исполинской сосне и с якобы ленивым видом наблюдал за происходящим.

Иван тихонько отошел в лес. Байкал — следом. Глянул виновато на хозяина: мол, сам видишь — я ничего поделать не мог.