Тётка подозрительно поглядела на стоящего перед ней парня и с ехидцей в голосе поинтересовалась:

— Чем это ты торговать собрался? Шильями да копыльями[3]?

— Зачем так говоришь? — с показной обидой отозвался Иван. — ты меня в первый раз видишь, а уже за жулика держишь.

— Много вас тут таких бродит, — буркнула тётка, не желая признавать свою неправоту.

И, помедлив, кивнула на будку в глубине рынка.

— Туда два рубля занеси, выбирай себе любой прилавок и торгуй хоть целый день.

— Спасибо, красавица, — от души поблагодарил Терентьев.

Он повернулся было идти в указанную сторону, но тётка спросила с осторожным любопытством:

— А чем ты, парень, торговать-то собираешься?

Иван пожал плечами:

— Мёдом.

При слове «мёд» глаза у тётки загорелись. Но, тем не менее, гримаску она состроила недоверчивую.

— Да какой там у тебя может быть мёд! Вон, у Петровича — мёд, его с руками отрывают.

— У твоего Петровича мёд — полный отстой, тьфу, а не мёд.

Егерь презрительно сплюнул на усыпанную шелухой от семечек землю.

— Мало того, что прошлогодний, так ещё и разбавленный.

— Да много ли ты понимаешь! — оскорбилась тётка за старичка-боровичка.

— Да уж побольше Петровича понимаю, — не сдавался Терентьев. — А ты, видать, нормального мёда-то за свою жизнь и не пробовала.

— Давай-давай, показывай свою бурду! — пошла на принцип торговка.

Иван скинул с плеч короб, вынул пробничек и лучинки. Набрал каплю мёда на кончик тонкой палочки, протянул спорщице:

— На-ка, вот, попробуй, каков на вкус настоящий мёд.

Тётка взяла лучинку, сморщилась, будто бы на конце был не мёд, а, как минимум, хрен, и сунула в рот. На глазах у собравшейся толпы лицо её волшебным образом преображалось, переходя от брезгливости к удивлению, а после и к восторгу. Она замерла, переживая, наверное, самые яркие вкусовые ощущения за всю свою не такую уж маленькую жизнь. Собравшиеся вокруг люди, застыв сусликами, безотрывно следили за этим волшебным преображением.

Наконец, торговка отмерла.

— Уф-ф, — выдохнула она, не вынимая лучинки изо рта. — Это просто божественно. Ты прав, парень, у Петровича дерьмо, а не мёд. Сколько за него просишь?

— Пятьдесят рублей за порцию.

Народ вокруг отмер, зашумел:

— Этакие деньжищи! Да что он о себе возомнил!

А тётка, покопавшись в декольте, вынула пачку мятых рублей и трёшек и без слов отсчитала названную сумму. Получила взамен берестяной туесок и предупреждение:

— Не жадничай, по многу за раз не ешь. Две-три таких капли к чаю — и хватит.

Счастливая обладательница мёда, всё ещё не отошедшая от дегустации, кивнула. Сунула было покупку в карман грязного рабочего фартука, но тут же передумала. Запихала туесок за отворот кофточки, а остатки денег — в карман. Успокоилась и, поудобней усевшись на мешке картошки, завела глубоким зычным голосом: — А вот кому картоха! Крупная, вкусная…

Иван её не слушал. Собрал барахлишко и направился в указанную будку. Там отдал оговоренную плату, получил взамен картонный талончик-разрешение и принялся неспешно устраиваться на том же месте, где накануне торговал боровичок-Петрович. Народ, привлечённый недавней сценой, столпился вокруг, не спеша, однако, расставаться с кровными денежками.

— А ну, братан, дай запробовать, чего там у тебя за мёд, — выкатился из толпы кудлатый мужик с пегой клочковатой бородёнкой.

Терентьев глянул на него оценивающе: штаны драные, сапоги нечищеные, поверх расхристанной рубахи засаленый стёганый жилет. Лицо тёмное, не понять: то ли загар, то ли грязь. А вот руки точно если даже мылись, то не меньше месяца назад.

— Ступай мимо, человек прохожий. У тебя ж душа не мёду просит, а винишка, какого подешевле, да чтобы с ног при этом валило. Так и вали себе в кабак, а то я сам заместо чарки поработаю.

Мужик принялся распалять себя, придвигаясь вплотную, рвать на себе и без того рваную рубаху:

— Ты что, святой, что ли, чаркой меня попрекать? Мёду каплю пожалел, а туда же, морали читать.

И, оборотясь к толпе, закричал, противным, срывающимся козлетоном:

— Что ж это делается-то, люди добрые!..

Больше он сказать ничего не успел: Иванов кулак легонько опустился пьянице на темечко, после чего тот затих и мирно улёгся под прилавок.

— Кто не брезгует, утащите болезного в сторонку, — попросил егерь. — Пускай в холодке полежит, авось отойдёт. А кто действительно мёдом интересуется, так милости прошу отпробовать.

И выставил на прилавок «пробовательный» туесок и горсть лучинок.

Первым решился солидный и обильный телом мужик. Сунул в рот лучинку, расцвел и тут же без разговоров отвалил сотню за две порции. И словно прорвало: народ подходил, пробовал и, по большей части, сразу же, не отходя от прилавка, покупал. Как правило, брали одну баночку: всё же цену Терентьев назначил немалую. Иван принимал деньги, выдавал товар, угощал интересующихся капельками мёда на лучинках и всех предупреждал: мол, не усердствуйте.

Так в короткий срок ушло три четверти товара. И тут процесс прервался. Какой-то тучный мужчина в изрядных годах, судя по всему, отъявленный чревоугодник, не удержался и советам не внял. Прямо здесь же, у прилавка, откупорил туесок, вытащил пальцами кусок сотов, запихал их в рот и, закатывая глаза и облизывая сладкие пальцы, принялся жевать. Не прошло и минуты, как в мешковатых его штанах спереди надулся изрядный бугор. Народ, видя это, принялся смеяться. Дамы хихикали в кулачок, отворачивались стыдливо, но искоса поглядывали на оплошавшего толстяка. Мужики, те ржали в голос, отпускали солёные шуточки, а самые невоспитанные не брезговали и пальцем показать.

Толстяк же, наплевав на реакцию толпы, радостно забормотал:

— Как же это! Я ж вот уже восемь лет, как…

И кинулся обратно к прилавку. Возопил:

— Пасечник, да ты же чудо сотворил! Да я же… Сколько у тебя осталось? Я всё возьму, сколько есть. Вот, держи! Он рванул из-за пазухи дорогое портмоне, выхватил пачку разноцветных бумажек, хлопнул их на серые доски.

Под его ладонью красовались бледно-зелёные пятисотрублёвые купюры.

— За каждую банку по Петеньке отдам. Я докторам да целителям больше отдавал, да всё без толку. А тут!

Иван под взглядами офигевшего народа открыл свой короб и одну за другой принялся выставлять на прилавок берестяные баночки. Толстяк на каждую отделял из пачки пятисотрублёвый билет.

— Одна! — считала вслух толпа. — Две! Три! Четыре! Пять! Ты смотри, две тыщи с половиной за чуток мёда!

Счастливый гражданин впихнул деньги в руки Терентьева. Остальные как попало сунул в портмоне, убрал бумажник в карман. Туесочки с мёдом сложил за пазуху и, одной рукой придерживая покупку, а другой прикрывая промежность, смешно побежал, широко расставляя ноги, подпрыгивая и переваливаясь. Толпе, однако, было не до смеха. Какие тут шуточки — такие деньжищи человек за мёд выложил! И не зазря, результат-то все видели. А Иван вскинул опустевший короб на плечо и, провожаемый взглядами людей, не спеша направился к выходу с рынка.

— И откуда взялся этот пасечник?

Солидный мужчина в дорогом костюме, подавшись вперёд и опершись обеими руками на стол, обвел грозным взглядом стоящих перед ним людей.

— Никто не знает, Иннокентий Борисович, — ответил за всех невысокий крепыш в бесформенных штанах и куртке с капюшоном. — Нашли дедка, что его вчера в Селезнёво привозил, так и тот не знает. Встретил на дороге, пасечник пешком в Селезнёво шел. Дед подвёз его туда, да обратно. Единственно, что дельного сказал — имя. Иван Терентьев.

— А не тот ли это Терентьев, что из армии недавно вернулся? — спросил Иннокентий Борисович. — Помещик, дворянин, стало быть, и владелец леса в излучине Пестряковки?.

— Может, и тот. Дедок говорит, о могилках родителей спрашивал, — добавил информации крепыш. — Говорит, контузия у этого Терентьева.

Плохо, — поморщился Иннокентий Борисович. — Если дворянина убирать придётся, вони поднимется до небес. И так в последние несколько лет мор на них напал. Разбойники приказные носом землю роют, чуют, что нечисто дело, но ничего доказать не могут.