Сыщик подмигнул гимназистке и получил в ответ понимающую улыбку.

Никита диктовал, Марина писала, Андрей осматривался, подмечая детали. Время от времени околоточный переставал говорить громко, принимался бормотать себе под нос, явно не для протокола.

— Вот ведь странность… Разбита часть посуды, но не тронуты другие вещи. Вандалы какие-то… Или подростки озоровали?.. Или в посуде у старушки клад?.. — тут он встретился со Звягинцевым взглядом и сразу же перестал рассуждать, набычился, побагровел. — Из-за тебя все! Ну, уехала старуха к родственникам и уехала. А тебе все неймется. Теперь мне дело заводи, тысячу бумажек пиши. И хоть бы писчую машинку околоточному в кабинет поставили. Нет, все от руки, а потом еще жди, пока пара гусынь из канцелярии время найдут отпечатать. Сам небось на свои тыщи себе машинку заимел. Ну, или тесть тебе сподобил.

— При чем тут мой тесть? — Андрей даже растерялся от этих слов, но на понятых оглянулся: неприятно, когда о твоих личных делах судачат, а тут посторонние, и у них ушки на макушке. — Мы с Альбиной вообще в разводе.

— Вот! Аморальный ты тип, — не понижая голоса, обвинил Никита. Злился он оттого, что все же вынужден был завести дело. Ради каких-то битых черепков. — Только квартиру я опечатаю.

— Невозможно, — покачал головой Звягинцев. — Цветы пропадут — Ланская тебя по головке не погладит, когда вернется. Ее муж — герой Двинляндской войны. Жалобы тебе нужны лишние, да из губернии? И сын ее в Китеже при государыне нашей.

— И что мне теперь, еще и за цветочками ухаживать?! — взорвался Сторинов.

— Зачем же? Ты вот Марину Клюеву допусти цветы поливать. Она девушка аккуратная, как за ними ухаживать, знает.

— Тебе сколько лет-то, госпожа Клюева? — покосился на девушку околоточный.

— Семнадцать, — негромко ответила Марина.

— Еще и несовершеннолетняя!

— Ты разрешение дай, а я сам за ней прослежу.

— Ну разве что сам, — околоточный протер вспотевшее лицо большим несвежим платком. — Сделаю для вас двоих снисхождение. Кто бы только мне сделал! Как этих воров ловить, не представляю. Местные бы сюда не полезли, знают, что нет у старушки ничего ценного, окромя кота. О, так, может, кот посуду побил?

— Кот не бил — он у меня обретается с тех пор, как пропала Ланская, — усмехнулся Андрей. — Ты о дактилоскопии знаешь?

— Ну-у… — протянул Никита осторожно. — Знать-то знаю, только знать недостаточно, специалист нужен. А где я тебе его возьму? Вон, сам видел, какие помощнички в околотке служат.

— Я могу с этим помочь, — сказал Андрей и добавил, надавив голосом: — Безвозмездно! — достал из внутреннего кармана заветную коробочку. — Про это тоже скажешь, что тесть подарил?

Может, и хотел бы Сторинов обвинить в таком Андрея, да только прекрасно знал, что за просто так коробочки эти не продаются, их лишь со справкой о прохождении соответствующих курсов из рук экзаменационной комиссии получить можно. И говорят, экзамен там — ой-ой-ой! Сам вот Никита не рискнул соваться — это ж заниматься надо, учиться. А когда, если семеро по лавкам? Преодолев внутреннее сопротивление, он все же произнес:

— Зайди попозже в околоток, официально оформим твое привлечение к следствию.

Звягинцев кивнул и принялся за работу.

Провозились они долго, и надо же было, чтобы так не повезло: Марину к гимназии подвез он, как раз когда перемена началась, только ленивый их вместе не увидел. Девчонка аж скукожилась вся. Ну да ничего, пусть знают, что у нее защитник есть. Два защитника: Герострат, тоже в самоходке оказавшийся, гордо спину выгибал и на всех глазами сверкал грозно.

Прощаясь с Клюевой, Андрей строго-настрого велел ей без него из здания не выходить, даже если опоздает, дождаться. Лишь уже отъехав от гимназии, сообразил он, что Марине о записке Ланской так и не сказал. Часа три до окончания занятий в гимназии еще оставалось, надо было успеть многое, тут и так голова кругом.

В первую очередь Андрей наведался в околоток. С Мариной поделиться новостями, конечно, следовало, но это не столь важно, а вот Сторинову нужно знать, что происходит на самом деле. Хочет он того или нет, а дело о похищении открывать придется.

Никита представленным уликам не обрадовался, но Андрей был неумолим: Ланскую похитили, надо расследовать и искать. Околоточный грозился затаскать по свидетельским допросам и Клюеву, и самого Звягинцева, так что пришлось пообещать доставить ему поскорее собственные записи и в понедельник всенепременнейше зайти вместе с Мариной, чтобы подписать составленные задним числом протоколы. Пока же Сторинов вызвал пару бравых ребят и велел тем глаз не спускать с дома Бурлакова. А как Михаил куда пойдет, проследить и выяснить, нет ли там пленной старушки. На том он свою задачу выполненной посчитал, и Андрей понял, что нет смысла просить о большем.

Из околотка сыщик направился к задушевной подруге Елизаветы Львовны — Екатерине Евстигнеевне Уваровой. Хоть по слабости здоровья старые женщины в последнее время виделись редко, Уварова могла что-то знать, хоть бы и о «Синей радуге».

Жила бывшая учительница изящной словесности на первом этаже флигеля большого многоквартирного дома на самой окраине Ухарска. Цветы под окнами у нее тоже росли, но не столь редкие и красивые, как у Ланской. Да и такими же ухоженными не выглядели. Звягинцев, как принято, чтобы не с пустыми руками в гости идти, прикупил по пути пряников, заварки чайной хорошей, иглитанской. В дверь постучал, расшаркался.

Екатерина Евстигнеевна оказалась женщиной худощавой, но не то чтобы в хорошей форме, а какой-то болезненной. Лицо ее и без того старость не пощадила, так еще глубокие складки у губ выдавали натуру капризную, неулыбчивую, а пенсне на носу раскидывало блики, словно Уварова просвечивала собеседника насквозь.

Услышав о пропаже подруги, пенсионерка взволновалась неподдельно, глотала капли, дотошно расспрашивала Андрея обо всех деталях, отчего ему даже неприятно стало: а чего это ей все подробности подавай? После изображала расстроенные чувства, куталась в шаль и одновременно обмахивалась веером, да так интенсивно, что у сыщика в ушах зазвенело. На прислугу, накрывавшую к чаю, накричала, обозвала ленивой оторвой, еще и нажаловалась, что эта криворукая за палисадником отвратительно ухаживает. Странно было слышать такие слова от дворянки, интеллигентки, бывшей учительницы, но Андрей лишь плечами пожал — мало ли у кого какие причуды.

— Я, Екатерина Евстигнеевна, у кого ни спрашивал, все говорят, что жила Ланская в достатке, но богатств не имела — все распродала, пока сына вырастила. И вот невдомек мне, за каким-таким сокровищем могли к ней в квартиру влезть.

— Слушайте больше! Откуда дуракам знать-то? Было, было у Лизы настоящее сокровище. Мой Артурчик, — старушка зарумянилась, — сам у нее старинную шинджурскую керамику видел. На окне стояла. Пиалы… мисочки такие, знаете, небольшие, от нежно-небесного к почти черному, восемь штук. Полный набор. Запамятовала я, как он называется, а только редкость редкая и цены великой. Я так думаю, муж ее покойный где-то такую ценность прихватил. Военные трофеи, ну, вы понимаете, — Уварова поджала сухие губы. — Я сама лично, конечно, не видела, а Лиза и не откровенничала… Так она и припрятать могла, чтоб сокровищем не делиться, да чтобы никто не позарился.

— А кто такой Артурчик? — невежливо перебил Звягинцев.

Обычно он выслушивал старушек и делал пометки, а те ему сами выбалтывали все в вечном желании пообщаться. Для того и чай был, и пряники — чтобы сразу к себе расположить. Но тут так ясно проглядывала ревность к богатству подруги, что Звягинцеву стало противно, и он не сдержался.

— А я разве не сказала? — приподняла брови Уварова, с которой как-то мигом слетело все недовольство жизнью. — Сынок мой, счастие жизни моей, — она прижала руки к тощей груди. — Уж такой он у меня умница, такой знающий, такой воспитанный, вы не представляете! Дело у мальчика доходное, застройщик он. А где дом, там и интерьер, вот он и интересовался и стариной, и новыми искусствами.