— Что?! Ванька, он же преступник! А если бы он тебя убил на месте?!
— Да прям! Делать преступнику больше нечего, кроме как на виду у целой улицы пацана убивать. Да и с чего? Я ж не с обвинениями к нему подкатил. Я вежливо. «Дяденька, — говорю, — вы мне не поможете? Мне сочинение задали на тему «Жители нашего города» и про родителей писать запретили, а я и не знаю, к кому обратиться. Вот, может, вы о себе расскажете? Как вас зовут, где живете, работаете». Мужик прям аж возгордился, просиял весь. И зуба верхнего у него не было! Тут он и понес: и кто он, и сколько лет ему, и все прочее. Вот, я записал! — он вытащил из кармана и протянул Марине смятую тетрадь.
Та за голову схватилась.
— Ты хоть понимаешь, как рисковал? А если бы он догадался, что ты не просто так сведенья собираешь? Он, между прочим, гимназию заканчивал. Так что мозги должны быть.
— Ой, ну, началось! Я ей доброе дело сделал, чтобы перед сыщиком своим могла похвастаться, а теперь еще и виноват оказываюсь! Совести у тебя, Маринка, нет. Будто мало меня маменька песочит.
— Он не мой! — отреагировала девушка на наболевшее.
— Ага, то-то у тебя глазки блестели, когда о нем рассказывала! — захохотал братец, вскочил и, ловко увернувшись от полетевшего в него карандаша, скрылся за дверью.
А потом голову просунул обратно и предупредил:
— Чтоб не смела без меня ночью к зазнобе своей таскаться! А то отцу нажалуюсь.
Марина уронила голову на руки. Ну, Ванька, ну, прохиндей! Вот что с ним делать? И ведь правда нажалуется. Придется с собой взять. Заодно сам Андрею Ильичу расскажет, как сведения добывал. Может, хоть тот ему мозги вправит, авантюристу эдакому. Скорее бы уж папенька вернулся, при нем Иван поскромнее себя ведет.
«У меня чувство такое, будто меня, как волка в охоту зимнюю, флажками обложили. После вчерашнего взлома, несмотря на уверения Андрея Ильича, страшно мне, что придут Казик со товарищи мстить. Нет, Андрей Ильич меня, конечно, не выдаст, только разве ж трудно догадаться, кто из соседей мог их в лицо узнать?
Маменька нынче как с цепи сорвалась: то винит меня во всем, то замуж сватает. Не дай Бог узнает, что я со Звягинцевым часто видеться стала. Позору же не оберусь.
Теперь еще и Ванька ввязался. Братец у меня, конечно, вредный, но за него тоже страшно. Вдруг как догадается Михаил этот, откуда ветер дует. Это Ванечка сам себе думает, что дюже умный да шустрый, а на самом деле-то что стоит пацаненка мелкого поймать. Ну как и его похитят да в подвал какой засунут, как Елизавету Львовну!
А пуще всего страшно именно за нее. Получается, четвертые сутки пошли, как она в том подвале одна. Скорее всего, ранена — кровь же на записке была. А тут еще дожди зарядили, в подвалах нынче сыро, небось. Что стоит старому человеку простудиться да умереть? Даже думать о таком боязно — как бы не накликать…»
Перечитав написанное, Марина поморщилась. И впрямь что-то все в жизни совсем уж мрачным получается. А ведь это не так. Хорошее тоже происходит.
«Когда вспоминаю, как Андрей Ильич вчера испугался за меня, как обнимал да по спине гладил, взлететь хочется. Понимаю, что не интересна я ему сама по себе, нужна только пока похищение Елизаветы Львовны расследует, но ведь не все равно ему было, что со мной станется. Беспокоился. В самоходку свою повел — греться, чтобы не простудилась. Хороший он все же. Внимательный. Самый лучший…»
За окном стемнело. Девушка глянула на часы — было лишь начало девятого. Отчего бы не полить цветы прямо сейчас, чтобы пораньше сходить к Андрею Ильичу? Главное, чтобы маменька панику поднимать не стала, куда они с Ванечкой в ночи делись. Так что лучше бы по-быстрому. Лишь бы дома застать.
Марина оделась поприличнее, предупредила брата, чтобы спускался через полчаса к подъезду Елизаветы Львовны, и отправилась в соседний дом.
А как вошла в темную квартиру, накатил вчерашний ужас. Прикрыла входную дверь, прислонилась к ней спиной, уговаривая себя успокоиться. Только собралась нашарить выключатель, чтобы свет зажечь, как дверь толкнулась в спину — неожиданно, страшно. Марина закричала, шарахнулась прочь.
В следующий миг дверь распахнулась, впуская свет тусклой подъездной лампочки, и в квартиру ворвался клубок из двух человек. Почти сразу же Марина поняла, что это Звягинцев прижимает кого-то к опасно зашатавшейся вешалке.
— Андрей Ильич! — с облегчением вскрикнула она.
— Марина, вы в порядке?
— Да! Да-да! Я испугалась просто.
— Свет включите. Ну что вы опять в темноте, честное слово!
— Я не успела просто, а он…
— И дверь закройте. Нечего всем соседям наши приключения показывать.
Девушка по широкой дуге обежала сыщика и его пленника, захлопнула дверь, щелкнула выключателем. На миг зажмурилась от яркого света, лишь потом обернулась.
— Ой! Здравствуйте… Андрей Ильич, а что?..
— Вот сейчас и разберемся, с чего это Аркадий Илларионович по вашему двору шастал да выспрашивал и про Ланскую, и про вас, Марина Викторовна, между прочим, — произнес Андрей, отстраняясь от старика, но не выпуская его. — И чего это он так испугался, когда услышал, что вашу учительницу похитили.
— Разберемся, разберемся, — проворчал Доничев, даже не пытаясь вырваться. — В комнату пройдемте, что ли. Хоть поговорим нормально. Мариночка, детка, вы бы чайку заварили. За чайком любой разговор задушевнее. А что, Лизонька все еще делает тот сбор со зверобоем и жасмином?
— Да, — растерянно ответила девушка.
— Вот его и заварите. А вы, Андрей Ильич, уж отпустили бы меня. Никуда я не побегу, раз уж сам пришел.
Марина чайник поставила на кухне, а в комнате — чистый рушник из ящика достала и на столик журнальный накрыла, раз уж вчера прежний изгадили. Как раз в креслах перед ним Андрей Ильич с Аркадием Илларионовичем расположились.
Чашки из горки вынимать не стала: не помнила она такого, чтобы Елизавета Львовна ими пользовалась. Принесла с кухни те, что сама любила — тоненькие, легкие и яркие такие, с маками и незабудками. И сахарницу такую же. Заварила любимый сбор старой учительницы, как Доничев попросил, разлила мужчинам по чашкам и себе одну взяла. К столу не села, пристроилась в уголке на диване.
Аркадий Илларионович чай сначала нюхал долго, с наслаждением, лишь потом глоток сделал.
— Запах юности моей, счастья не случившегося, — вздохнул печально, на Андрея глядя. — Вы вот, молодой человек, в преступники меня сразу записали, в похитители. А и похитил бы я Лизоньку. Столько раз о том мечтал! Да вот не сложилось. Любил я ее. И сейчас люблю. Полвека без малого прошло, старик совсем, а как о ней подумаю, снова молодым себя чувствую, на подвиги способным. Я ведь пришел сюда затем, чтобы о ней разузнать, а там, если Бог даст, то и найти. Сглупил, каюсь. Куда уж мне за вами, молодыми, угнаться. Вы живете быстро, решаете споро, действуете стремительно, да и судите сгоряча. А только, Андрей Ильич, прежде чем судить, вы меня выслушайте.
— Выслушаю, — кивнул Звягинцев. — Только объясните сначала, зачем вы в квартиру полезли, Марину напугали.
— Да не полез! — отмахнулся старик. — Войти хотел, дверь толкнул. Кто ж знал, что девочка там стоит? Я за ней и шел, как увидел, что она сюда направляется. Расспросить хотел. Я бы по имени ее позвал, представился бы. Только она закричала сразу. А тут и вы подоспели. Следили за мной?
— Следил, — не стал спорить Андрей. — Очень уж странно вы себя повели, когда про похищение Ланской услышали.
— Понимаю… — вздохнул Доничев. — Для вас, конечно, странно. Только мы с Лизонькой знакомы с детства, росли вместе. У Плещеевых имение было под Чунигом, дом городской.
— У кого? — невольно спросила Марина, удивившись фамилии: вроде же о Елизавете Львовне речь идти должна.
— Эх, деточка! — усмехнулся Аркадий Илларионович. — Вот историей ты увлекаешься, а того не знаешь, что библиотека, где матушка твоя служит, находится не где-нибудь, а в старом особняке родового имения предков твоей учительницы. Оттого и улица так прозывается. Отсюда они родом, из Ухарска. И дом этот когда-то за городом был. Это потом уже, как болото подошло, город сдвинулся, ну и выкупил у Льва Алексеевича землю вместе с особняком. У Плещеева молодая жена не наша была, из-за климата местного болеть начала: жара по лету, влажность. Не на пользу ей все это было. Вот он и переселился с семьей на запад. А я сам оттуда, из Чунига. Из мастеровых. На тех землях, что Плещеевы купили, как раз заводик стекольный стоял. Отец мой был мастером-стеклодувом. Ох, и красоту он создавал! Ну да не о том речь, — он отпил подостывшего чая, посмотрел на Андрея, на Марину, усмехнулся чему-то и лишь после продолжил: — Лет десять мне было, когда я Лизоньку впервые увидел, в церкви на воскресной службе. Такая вся боярышня, нос кверху задран. Хорошенькая, как картинка. А потом, смотрю, она из складок юбки своей тростинку достает, жует что-то да как плюнет в затылок дядьке какому-то — дородному, лысому, солидному. Потом уже узнал, что то гувернер брата ее старшего, Владимира, такого особого отношения заслужил. Ох и разбойница она была в детстве! Быстро мы с ней сошлись в проказах разных. Ох и бедокурили! — он замолчал надолго.
