— Ого! — присвистнул Шаповалов. — В наше время лекарь с сильным даром это большая редкость.

Я кивнул. Он был прав.

Последняя папка. Шаповалов взял её, открыл — и посмотрел на меня.

— Величко.

Я молчал.

— А за этого ты боишься больше всего, да? — его глаза были проницательными, несмотря на усталость. — Твой продукт. Мой ученик. Если он провалится — это твой провал. И мой, кстати, тоже. Хотя неизвестно кто больше в него вложил. Мне кажется к тебе он прислушивался больше.

— Да.

— И?

— Он не провалится, — я сказал это твёрдо. — Он упёртый. Иногда слишком. Но он учится. Растёт. Вчера он раскусил синдром Мюнхгаузена, когда все остальные искали экзотические болезни.

— Я слышал, — Шаповалов кивнул. — Красивая работа.

— Но он всё ещё сомневается. Слишком долго думает. Боится ошибиться.

— А ты не боялся? В его статусе?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден.

Шаповалов закрыл папку и откинулся на спинку стула.

— Ну что ж, — он потёр глаза. — Пятеро кандидатов. Пять разных проблем. И двадцать четыре часа, чтобы понять, кто из них выживет.

— Именно.

— Жестокий ты человек, Разумовский.

— Я знаю.

— Но эффективный, — он поднялся, опираясь на стол. — Пойдём. Посмотрим, как твой спецназ справляется с реальностью.

Запах «убивал».

Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, автор тридцати двух публикаций в рецензируемых журналах, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям, стояла в двух метрах от смотровой кушетки и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

На кушетке лежал бомж.

Не просто бомж — квинтэссенция бомжа. Воплощение всего, чего Александра избегала всю свою жизнь еще с ординатуры. Она специально держалась далеко от первички.

И зачем она только вообще ввязалась в этот долбаный конкурс??? Ругала себе на чем свет стоит.

Грязные, слипшиеся волосы, торчащие во все стороны. Борода, в которой, кажется, что-то шевелилось. Одежда, если это можно было назвать одеждой, представляла собой слоёный пирог из тряпок, газет и полиэтилена.

И язвы. Господи, эти язвы. Они покрывали его руки, шею, лицо — багровые, мокнущие, с корками засохшего гноя.

«Какая вонь», — мысль билась в голове, как птица в клетке. — «Почему я должна это делать? Я доктор наук! Я пишу статьи о редких васкулитах! Я выступаю на конференциях! Я… я не для этого училась двенадцать лет!»

Бомж что-то мычал. Слова были неразборчивы — то ли он был пьян, то ли болен, то ли просто разучился говорить.

— Тётенька… — он протянул к ней руку, и Александра отшатнулась, как от прокажённого. — Тётенька, помоги…

«Бактерии», — она физически ощущала их. — «Стафилококк. Стрептококк. Синегнойная палочка. Они ползают по моему халату. По моей коже. Проникают в поры…»

— Сестра! — её голос прозвучал визгливо, истерично. Она сама себя не узнала. — Сестра, разденьте пациента! Обработайте раны!

Медсестра — грузная женщина лет пятидесяти с усталым лицом — даже не повернулась.

— Сами раздевайте, лекарша. У меня перекур.

— Что⁈

— Что слышали. Вы лекарь, вот и работайте. А у меня ноги болят. Третья смена подряд.

И она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив Александру наедине с бомжом, с запахом, с язвами, с ужасом.

«Это унизительно», — мысль была острой, как скальпель. — «Это оскорбительно. Это… это не то, чего я заслуживаю».

Бомж снова протянул руку.

— Тётенька…

Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, прижалась спиной к стене и не могла заставить себя сделать шаг вперёд.

— А-А-А-А! Я УМИРАЮ! УМИРА-А-АЮ!

Глеб Александрович Тарасов, мастер-целитель, военный хирург с тремя боевыми наградами, стоял над кушеткой и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, опасное.

На кушетке лежала женщина. Толстая — нет, не толстая, а именно жирная, с жировыми складками, свисающими с боков, как тесто из кастрюли. Она держалась за живот и визжала так, что закладывало уши.

— РАЗРЫВ! У МЕНЯ ТАМ ВСЁ РАЗОРВАЛОСЬ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ!

«Заткнись», — мысль была короткой, злой. — «Просто заткнись и скажи, где болит. Конкретно. Точно. Без этого театра».

— Где именно болит? — он спросил это сквозь зубы, стараясь контролировать голос.

— ВЕЗДЕ! ВСЁ БОЛИТ! Я ЧУВСТВУЮ, КАК ОНО РВЁТСЯ ВНУТРИ!

Он положил руки на её живот. Мягкий. Слишком мягкий. Никакого напряжения, никакой ригидности. При настоящем разрыве — перитоните, перфорации — живот был бы твёрдый, как доска.

Это не разрыв. Это даже не острый живот. Это газы. Обычные, банальные, метеоризм.

«Я спасал людей под обстрелом», — ярость пульсировала в висках. — «Я оперировал при свете фонарика, когда вокруг падали снаряды. Я зашивал кишки, пока санитары держали над нами брезент. А теперь я стою здесь и щупаю жирные животы, слушая истерики о „разрыве“, которого нет».

— Где болит? — он ткнул пальцем в её живот. Сильнее, чем нужно.

— А-А-А! БОЛЬНО! ВЫ МЕНЯ УБИВАЕТЕ!

— Я вас даже не трогаю толком.

— УБИВАЕТ! МАНЬЯК! ПОЗОВИТЕ ДРУГОГО ЛЕКАРЯ!

Глеб сжал кулаки. Очень сильно сжал — так, что ногти впились в ладони.

«Не ори. Не ори на неё. Она пациентка. Больная. Даже если больная только на голову».

Но ярость никуда не делась. Она клокотала внутри, как лава в вулкане, ища выход.

Парню было не больше двадцати.

Он лежал на кушетке, скрючившись в позе эмбриона, и его трясло. Крупная дрожь проходила по всему телу — от макушки до пяток. Глаза — стеклянные, пустые, с расширенными зрачками — смотрели в никуда.

Ломка. Елена видела такое раньше, в учебниках. Но учебники не передавали запах — кислый, едкий запах пота и страха. Не передавали звуки — тихое скуление, которое вырывалось из его горла, как у раненого зверька.

«Бедный мальчик», — её сердце сжалось. — «Ему так больно. Так страшно. Он же чей-то сын. Может, его мама сейчас сидит дома и не знает, где он. Может, плачет по ночам».

Она подошла ближе. Протянула руку. Искра привычно и легко потекла по пальцам — тёплая, целительная. Она могла снять боль. Хотя бы немного. Хотя бы на время.

— Тише, — её голос был мягким, как колыбельная. — Тише, маленький. Я помогу. Сейчас будет легче…

Парень поднял голову.

Одно мгновение — и Елена увидела его глаза. Не пустые. Не стеклянные. Полные ненависти. Чистой, концентрированной ненависти.

Он плюнул ей в лицо.

Слюна — тёплая, вязкая — потекла по её щеке, по подбородку.

— Пошла на хер, сука! — его голос был хриплым, сорванным. — Дай кайф! Мне нужен кайф! Не трогай меня своими погаными руками!

Елена замерла.

Она стояла, чувствуя, как слюна стекает на халат, и не могла пошевелиться. Её доброта разбилась о стену агрессии, как волна о скалу.

«Как лечить того, кто хочет тебя убить?» — мысль была острой, болезненной. — «Как помогать тому, кто плюёт тебе в лицо?»

Она не знала ответа.

— Следующий!

Бабушка номер семь — или восемь? Захар Сидорович Коровин уже сбился со счёта — вплыла в кабинет. Маленькая, сухонькая, с клюкой и платком на голове. Типичная пациентка провинциальной поликлиники.

— Садитесь, бабуль. Что беспокоит?

— Ох, сынок, всё болит! Спина болит, ноги болят, голова болит, сердце колет…

Захар, «сынок» которому уже давно было за шестьдесят, смотрел на неё — не слушал, именно смотрел. Глаза. Кожа. Дыхание. Поза.

«Глаза желтоватые — печень шалит. Дышит тяжело, с присвистом — сердечная недостаточность, скорее всего. Руки отёкшие — почки не справляются. Вон, левая нога толще правой — тромбоз? Нет, скорее лимфостаз».

— Бабуль, — он перебил её причитания. — Водку пьёшь?

— Что⁈ — она оскорбилась. — Да как ты смеешь! Я порядочная женщина!

— Значит, пьёшь. Сколько? Стакан в день? Два?

— Ну… — она замялась. — Для здоровья же… Народное средство…