Военный хирург. Для него любая проблема — гвоздь, а он — молоток. Вскрыть, дренировать, ампутировать если надо. Действие вместо размышления. Результат вместо анализа.

Лесков… Лесков был Лесковым.

А остальные? Остальные метались между тремя лидерами, не зная, кого слушать. Коровин молчал в углу — старый лис, он что-то понял, но не спешил делиться. Ордынская строчила в планшете, выполняя приказы Зиновьевой. Другие стояли кучкой у стены, переглядываясь, перешёптываясь.

И Семён. Семён стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел.

Не на раны. Не на аппаратуру. На пациентку.

— Подождите, Аркадий Платонович, — сказал я, не отрывая глаз от экрана. — Пусть доиграет.

— Что? — Журавлёв поднял бровь. — Вы не хотите его добить? Сейчас, пока он на вершине своего маленького триумфа?

— Нет.

— Но почему? Это же идеальный момент! Он там, — Журавлёв ткнул в экран, — воображает себя спасителем. А мы знаем правду. Можем войти, сказать ему… Вы представляете его лицо? Представляете, как он побледнеет?

— Представляю, — я кивнул. — Именно поэтому — нет.

Журавлёв нахмурился, не понимая.

Я поднялся с кресла и подошёл к углу, где сидел Грач.

Он не поднял головы при моём приближении. Продолжал жевать свой пирожок, продолжая что-то строчить в блокноте. Как будто меня не существовало.

— Ну что, аудитор? — я остановился рядом с его креслом, глядя сверху вниз. — Нашёл ошибки?

Грач откусил ещё кусок пирожка. Прожевал — медленно, тщательно, демонстративно. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Только потом ответил.

— Ошибки?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Не просто превосходство — хотя и оно тоже. Что-то похожее на… азарт?

— Я вижу катастрофу, Разумовский. Стадо баранов, которые пытаются решить уравнение со многими неизвестными методом случайного тыка.

Он кивнул в сторону экрана.

— Один кричит «иммунодефицит» и рисует схемы, которые никто не понимает. Другой рвётся резать всё, что видит. Третий играет в романтического героя и держит даму за ручку. А остальные стоят и смотрят, как три петуха дерутся за право первым нагадить на навозную кучу.

Он усмехнулся.

— Это не команда, Разумовский. Это цирк. С клоунами, акробатами и дрессированными собачками. Только вот пациентке от этого цирка — ни холодно, ни жарко.

— Ты видишь проблему, — я не спрашивал, констатировал. — Но видишь ли ты решение?

Грач помолчал. Его глаза, красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними, смотрели на меня изучающе.

— Там, в палате, — сказал он наконец, — одиннадцать овец. И один волк. Только волк прикидывается овцой. И овцы его кормят с рук. Гладят по шёрстке. Жалеют.

Он вернулся к своему пирожку, давая понять, что разговор окончен.

Я молча отошёл и вернулся к своему креслу.

На экране Алина снова заплакала. Громче, надрывнее. Лесков склонился над ней, утешая, гладя по волосам. Зиновьева что-то требовательно говорила Ордынской. Тарасов спорил с каким-то участником — кажется, с Глебовым — о необходимости немедленной операции.

И Семён. Семён стоял в стороне, у двери, и смотрел.

Не на Зиновьеву. Не на Тарасова. Не на Лескова.

На пациентку.

На её руки. На расположение повязок. На то, как она лежит, как двигается, как плачет.

— Двуногий, — Фырк был заинтригован. — Твой хомяк что-то почуял. Смотри, как он смотрит. Как принюхивается.

— Вижу.

— Думаешь, догадается?

Прошло два часа.

Семён сидел на жёстком больничном стуле в углу палаты и смотрел, как рушатся надежды команды.

Результаты анализов пришли. Все, которые заказала Зиновьева. Курьер из лаборатории принёс толстую папку и положил на стол. Зиновьева схватила её, как утопающий хватает спасательный круг.

И утонула.

— Иммунограмма — норма, — она читала вслух, и с каждым словом её голос становился всё более растерянным. — CD4 — тысяча двести. CD8 — шестьсот. Соотношение — два к одному. Абсолютная норма. Никакого иммунодефицита.

Она перевернула страницу.

— Иммуноглобулины — норма. IgG, IgA, IgM — всё в пределах референсных значений. Комплемент — норма.

Ещё страница.

— ВИЧ — отрицательно. Сифилис — отрицательно. Гепатиты B и C — отрицательно. Диабет — нет, гликированный гемоглобин пять и два.

Она подняла глаза от бумаг. В них было что-то похожее на панику.

— Антинуклеарные антитела — не обнаружены. ANCA — оба варианта — отрицательно. Криоглобулины — отсутствуют. Ревматоидный фактор — норма. Антитела к двуспиральной ДНК — не обнаружены.

Тишина в палате стала физически ощутимой.

— Никакой волчанки, — голос Зиновьевой был глухим, как будто она говорила из-под воды. — Никакого васкулита. Никакого гранулематоза. Никакого аутоиммунного заболевания вообще.

Тарасов, который стоял рядом, скрестив руки на груди, хмыкнул.

— Я же говорил. Это не иммунология. Это инфекция. Нужно резать.

— Резать что? — Зиновьева повернулась к нему. — Если нет системной патологии, то откуда рецидивы? И эти множественные очаги? Почему раны не заживают при адекватной хирургической обработке?

— Потому что обработка была неадекватной! Эти… мясники… из других клиник — они недостаточно широко иссекали. Недостаточно глубоко дренировали. Нужно…

— Хватит! — Зиновьева ударила папкой по столу. — Хватит этого бреда про «резать глубже»! Это не решение, это… это…

— Это единственное, что работает при гнойной хирургии, дорогая коллега.

— Не называйте меня «дорогая»!

— А вы не называйте мои методы бредом!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Два лидера, два альфы, два человека, которые не умеют уступать.

Семён смотрел на них — и не слушал. Его мысли были далеко.

Бакпосев.

Результат бакпосева лежал на столе, среди других бумаг. Один листок, который никто не обсуждал. Который все как будто не заметили.

Семён заметил.

Он встал, подошёл к столу, взял листок. Прочитал ещё раз — медленно, внимательно, вдумываясь в каждое слово.

Кишечная палочка. Золотистый стафилококк. Энтерококк. И — почвенные бактерии.

Смесь, которая не возникает естественным путём. Смесь, которой не должно быть в закрытом абсцессе.

Журавлёв наконец устал злорадствовать — или просто исчерпал запас колкостей. Он сидел в кресле, листая ту же газету, которой хвастался час назад, и его лицо было скучающим.

Барон нервничал.

В углу раздался шорох.

Я обернулся. Грач что-то быстро писал в блокноте — размашисто, торопливо, почти яростно. Ручка летала по бумаге, оставляя резкие, угловатые буквы.

Потом он остановился. Перечитал написанное. Усмехнулся — коротко, удовлетворённо.

Вырвал листок из блокнота.

Небрежно смял его в руке — не в шарик, просто помял, чтобы было удобнее бросать.

И швырнул на стол перед бароном.

Штальберг вздрогнул от неожиданности. Посмотрел на смятый листок, на Грача, снова на листок.

— Что это? — его голос был растерянным.

Грач не ответил. Просто откинулся в кресле, скрестил руки на груди и уставился на экран с выражением человека, который знает что-то важное и наслаждается своим знанием.

Барон развернул листок. Прочитал. Нахмурился — глубоко, так, что между бровями пролегла вертикальная складка.

— Илья, — он протянул мне бумагу. — Я не понимаю.

Я взял листок.

Одно слово. Написанное крупными, угловатыми буквами. Подчёркнутое дважды жирными, резкими линиями.

«Актриса».

Я посмотрел на Грача. Он смотрел на меня — и в его воспалённых глазах было торжество человека, который решил загадку раньше всех.

— Илья, — барон подался вперёд. — Я не понимаю. Вы же говорили, что пациент реальный. А Грач пишет… — он запнулся, — «актриса»? Это что, снова испытание? Вы нас снова обманули?

Я покачал головой.

— Нет, барон. Пациент реальный.