— Мастер Разумовский! — голос стал на октаву выше, а на лице расплылась улыбка — неестественная, натянутая. — Какая честь! Мы как раз заканчиваем первичный осмотр. Я уверен, что мы на правильном пути. Комплексное обследование позволит исключить все возможные…

— Продолжайте, — голос Ильи был ровным, нейтральным. — Не обращайте на меня внимания.

Но не обращать внимание было невозможно.

Его присутствие меняло всё — атмосферу, динамику, сам воздух в палате. Рогожин нервничал, путался в словах, потерял свой командный тон. Пациент, наоборот, приободрился — он узнал Илью.

Семён чувствовал спиной взгляд наставника. Не видел его — стоял лицом к кровати — но чувствовал. И это придавало сил. Это напоминало: ты не один. За тобой стоит человек, который верит в тебя.

В дверь постучали. Вошёл лаборант — молодой парень в белом халате, с папкой в руках.

— Результаты анализа, который вы заказывали, лекарь Величко.

Семён взял папку. Открыл. Пробежал глазами строчки цифр.

И почувствовал, как внутри разливается тепло. Как губы сами собой растягиваются в улыбку, которую он едва успел подавить.

Есть.

Рогожин нахмурился, глядя на папку в его руках.

— Что это? Я не назначал никаких дополнительных анализов. Все назначения должны согласовываться со мной, это базовое правило командной работы.

— Зато я назначил, — Семён посмотрел ему в глаза. Голос звучал твёрдо, увереннее, чем он себя чувствовал. — Антитела к цитруллинированному виментину.

Рогожин моргнул.

— Что? К чему?

— К цитруллинированному виментину. Специфический маркер ревматоидного артрита. Более чувствительный, чем стандартный ревматоидный фактор, особенно на ранних стадиях.

— Ты ищешь ревматоидный артрит? — Рогожин фыркнул. Презрительно, высокомерно. — У мужика с химзавода? Который два года дышал растворителями? Это токсикология, деревня! Классическое отравление промышленными ядами! При чём тут суставы?

— Токсины могут быть триггером аутоиммунного процесса, — Семён протянул ему папку. — А показатели превышены в сорок раз. Это серопозитивный ревматоидный артрит. Триггером послужила хроническая интоксикация на производстве. Ваша психосоматика отменяется.

Тишина.

Рогожин смотрел на цифры так, будто они лично его оскорбили. Его лицо медленно краснело — от шеи вверх, как ртуть в термометре.

— Это… это ещё ничего не доказывает, — он попытался взять себя в руки, вернуть командный тон. — Нужны дополнительные исследования. Консультация ревматолога. Повторный анализ в другой лаборатории. Нельзя ставить диагноз на основании одного…

— Всё верно, — голос Ильи заставил всех обернуться.

Он по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди. Но теперь его взгляд был направлен на Семёна. И в этом взгляде было что-то, от чего у Семёна перехватило дыхание.

Одобрение. Настоящее…

— Диагноз верный, — сказал Илья. — Серопозитивный ревматоидный артрит, спровоцированный хронической интоксикацией. Интересный случай, если знать, куда смотреть.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к кровати. Посмотрел на пациента — тот смотрел на него с надеждой, с облегчением человека, которого наконец-то услышали.

— Назначай лечение, Семён. Метотрексат, стандартная схема. НПВС для купирования болевого синдрома — ибупрофен или напроксен, на твой выбор. И направление к ревматологу для долгосрочного наблюдения.

Семён кивнул, не в силах сдержать улыбку.

— Понял. Сделаю.

Илья повернулся к Рогожину. Тот стоял посреди палаты, всё ещё сжимая в руках папку с результатами, и выглядел так, будто его только что публично выпороли.

— А вам, коллега, — голос Ильи был ровным, почти дружелюбным, но от этого ещё более убийственным, — я бы посоветовал меньше смотреть на ценник оборудования и больше — на пациента. Иногда простой разговор и внимательный сбор анамнеза стоят дороже, чем МРТ всего тела с контрастом.

Он развернулся и пошёл к двери.

— И ещё, Рогожин, — он остановился на пороге, обернулся через плечо. — Провинция — это не оскорбление. Это место, где лекари учатся работать с тем, что есть. Без дорогих аппаратов и армии консультантов. У них нет бюджета на сто анализов. Они учатся думать головой и слушать пациента. Возможно, вам стоит поучиться у них.

И вышел.

Семён смотрел ему вслед и чувствовал себя королём мира. Победителем. Человеком, который только что доказал — себе и всем остальным — что провинциальный ординатор из Мурома может быть лучше столичного сноба с красным дипломом.

Рогожин молчал. Смотрел в пол. Его плечи были опущены, а лицо — красным от стыда.

Михаил Степанович, пациент, который всё это время сидел на кровати и наблюдал, вдруг улыбнулся.

— Сынок, — он обратился к Семёну, — а ты молодец. Ты меня слушал. Спасибо.

— Не за что, — Семён улыбнулся в ответ. — Это моя работа.

Коридор третьего этажа напоминал муравейник.

Журналисты толпились у стеклянной стены, за которой располагалась палата Лескова и Илясова. Их было много — человек двадцать, может, больше. Охрана барона сдерживала их, не подпуская слишком близко к стеклу, но это не мешало им снимать. Камеры тянулись вперёд на длинных штативах, диктофоны мелькали в руках, вспышки фотоаппаратов озаряли коридор.

Я остановился в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал.

Внутри палаты Лесков работал. И надо отдать ему должное — работал красиво.

Старик-актёр, который ещё час назад огрызался на любые вопросы и требовал оставить его в покое, сейчас улыбался и что-то увлечённо рассказывал. Его руки двигались, рисуя в воздухе какие-то фигуры — видимо, показывал размер пойманной рыбы или глубину реки.

Лесков сидел рядом, на краю кровати. Держал старика за руку — не формально, а по-настоящему, тепло. Кивал в нужных местах, улыбался в ответ на шутки, заглядывал в глаза с выражением искреннего интереса.

Идеальная картинка для журнала «Святой Целитель». Заботливый лекарь и благодарный пациент. Добрые глаза, тёплые руки, человеческое участие.

— Двуногий, — голос Фырка был насмешливым. — Он работает на камеру. Причём неплохо работает. Таланта не отнять.

— Вижу.

— И журналисты это едят. Прямо ложками. Смотри, как та рыжая строчит в блокноте. Наверняка уже заголовок придумала: «Племянник министра — лучший лекарь турнира».

— К сожалению.

Лесков был умён. Он понял, что не может победить в чисто медицинском состязании — слишком много сильных конкурентов, слишком высокие требования. Поэтому он играл в другую игру. Игру на публику и журналистов. Игру, в которой побеждает не тот, кто лучше лечит, а тот, кто лучше выглядит.

И судя по лицам репортёров, эта стратегия работала.

Меня заметили. Рыжая журналистка — та самая, с острым лисьим личиком, которая так радовалась скандалу с публичным унижением Лескова — отделилась от толпы и направилась ко мне. В её глазах горел азарт охотника, почуявшего добычу.

— Мастер Разумовский! — она подскочила ко мне, сунув под нос диктофон. — Можно несколько вопросов?

— Слушаю.

— Похоже, племянник министра справляется лучше тех кого вы отобрали, — она кивнула в сторону стеклянной стены. — Он нашёл подход к пациенту за пять минут, в то время как другие участники всё ещё возятся с анализами и ругаются с напарниками. Вы признаёте, что были предвзяты в своей оценке?

Я не ответил. Вместо этого подошёл вплотную к стеклу, здесь можно было разобрать слова, и посмотрел на палату.

Лесков продолжал беседовать со стариком. Улыбался, кивал, говорил что-то. Старик смеялся — хрипло, надсадно, но искренне.

Идеальная картинка. Но я видел другое.

Ногтевые ложа у старика приобрели синеватый оттенок. Едва заметный, почти незаметный для неопытного глаза — но я-то не был неопытным. Мочки ушей — тоже посинели. И губы — чуть-чуть, по краям.

Цианоз. Признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом.

И старик дышал чаще, чем должен был. Поверхностно, неглубоко. Грудная клетка едва поднималась. Он сам, наверное, даже не замечал — слишком увлёкся разговором. Но тело знало. Тело посылало сигналы.