Шаповалов побледнел ещё больше — если это вообще было возможно.

— Игорь, я…

— «Я думал, ты лучше», — Грач передразнил его голос с пугающей точностью. — «Я думал, ты достоин нашей фамилии. Видимо, я ошибался». Дословно, отец. Я запомнил дословно. На всю жизнь запомнил.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу.

— Я устал быть твоей тенью. Устал доказывать, что достоин носить твою драгоценную фамилию. Устал от того, что каждый мой шаг сравнивают с твоими шагами, каждое моё решение — с твоими решениями. Поэтому я уехал. На край света, в Владивосток. Туда, где никто не знает, кто такой Шаповалов. Где никто не спрашивает, чей я сын и какая у меня родословная.

Снова пауза.

— И знаешь что? — голос Грача стал тише, но от этого не менее горьким. — Там, на краю света, в маленькой портовой больнице, где не хватало врачей и лекарств, где приходилось работать с тем, что есть — там я наконец-то стал собой. Не «сыном хирурга». Не «наследником медицинской династии». Просто лекарем. Денисом Грачом, который чего-то стоит сам по себе.

Шаповалов молчал.

Стоял, опустив голову, сгорбив плечи, и молчал. Я видел, как дрожат его руки — мелкой, непрекращающейся дрожью. Видел, как он пытается подобрать слова и не может.

Наконец он заговорил. Тихо, почти шёпотом.

— Я был строг. Да. Признаю. Возможно, слишком строг.

Грач хмыкнул, но не перебил.

— Но я хотел для тебя лучшего. Хотел, чтобы ты стал великим врачом. Не просто хорошим — великим. Чтобы превзошёл меня. Чтобы твоё имя вписали в историю Гильдии. Разве это плохо? Разве плохо — хотеть лучшего для своего сына?

— Ты хотел лучшего для себя, — Грач отрезал холодно. — Для своего эго. Для своей репутации. Для строчки в некрологе: «Основатель медицинской династии Шаповаловых». Я был инструментом, способом продлить своё влияние ещё на одно поколение.

— Это неправда…

— Правда. И ты сам это знаешь.

Шаповалов поднял голову. Я увидел его глаза — красные, воспалённые, как будто он сдерживал слёзы. Но в них было что-то ещё. Отчаяние человека, который хватается за последнюю соломинку.

— А как же Мишка?

Грач замер. Буквально — замер на полушаге, как будто налетел на невидимую стену.

— Ты даже не спросил про младшего брата, — продолжал Шаповалов, и в его голосе появилась надежда. — Пять лет молчания. Ни одного письма, ни одного звонка. И ни слова о Мишке.

— Замолчи.

— Он чуть не умер, — Шаповалов не остановился. Видимо, почувствовал, что нащупал больное место, и давил на него. — Стекляшка. Мы с матерью не знали выживет он или…

— Замолчи!

Грач сорвался.

Я видел, как его лицо исказилось от ярости. Не холодной, расчётливой ярости, которую он демонстрировал раньше — горячей, слепой, детской ярости, которую он больше не мог контролировать. Руки сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.

— Мишка, — он почти выплюнул это имя. — Ах да, Мишка. Михаил Игоревич Шаповалов-младший. Папина радость, мамина гордость. Поздний ребёнок, долгожданный, вымоленный у судьбы.

Он шагнул к отцу, и на секунду мне показалось, что сейчас произойдёт что-то страшное. Что он ударит его, или схватит за грудки, или… Я был готов это пресечь. Еще мгновение и я бы выкинул вперед руку, чтобы задержать его.

Но он остановился в шаге от Шаповалова. Стоял, тяжело дыша, глядя на отца сверху вниз.

— Знаешь, когда он родился, я только начинал понимать, кто я и чего хочу от жизни. И вдруг — бац! — новый ребёнок в семье. Новый наследник. Новая надежда.

Голос Грача стал тише, но от этого не менее ядовитым.

— И я вдруг стал не нужен. Зачем возиться со старым, испорченным черновиком, когда можно начать заново? Чистый лист, никаких ошибок, никаких разочарований. Вырастить нового сына — на этот раз правильно. Без тех промахов, которые допустили со мной.

— Это не так, — Шаповалов покачал головой. — Игорь, это совсем не так. Мы любили тебя. Любим до сих пор…

— Не ври мне!

Крик разнёсся по комнате, заставив вздрогнуть даже меня.

— Не смей мне врать! Я всё помню! Всё твоё внимание — Мишке. Все твои силы — Мишке. Все твои надежды — на Мишку. А я… я превратился в мебель. В предмет интерьера, который иногда замечают, а чаще — нет.

Пауза. Грач повернулся к отцу, и на его лице была кривая усмешка.

— Слышал, твой любимчик чуть не умер. Стекляшка, говоришь? Две недели в реанимации? — он склонил голову набок, как птица. — Надеюсь, ты лечил его лучше, чем любил меня.

Шаповалов пошатнулся.

Я успел подхватить его под руку, довести до кресла. Он рухнул на сиденье тяжело, как человек, у которого разом отказали все силы.

А я встал между Грачом и Шаповаловым.

Буквально — спиной к креслу, в котором сидел мой сломленный наставник, лицом к его сыну. Грач смотрел на меня с вызовом, всё ещё тяжело дыша после своей вспышки.

— Хватит, — сказал я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ты закончил? Выплеснул всё, что копилось годами? Покрасовался своими травмами, показал всем, какой ты несчастный и непонятый?

Грач прищурился.

— Осторожнее, Разумовский. Ты не знаешь, через что я прошёл.

— Не знаю. И знать не хочу. У каждого свои демоны, и я не собираюсь разбираться в твоих семейных скелетах. Ты приехал сюда не для того, чтобы мстить отцу. Или не только для этого. Ты мог найти его в любое время — адрес не менялся, телефон тот же. Мог приехать устроить эту сцену дома, без свидетелей. Но ты выбрал турнир. Мой турнир. Зачем?

Молчание.

— Тебе нужна работа? — я продолжал давить. — Деньги? Признание? Место в команде?

Грач усмехнулся. Той самой кривой усмешкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.

— Работа? Деньги? — он покачал головой, как будто услышал глупую шутку. — Ты правда думаешь, Разумовский, что я проделал путь через всю империю, от Владивостока до Мурома, ради работы? Что я потратил последние сбережения на билеты и гостиницу, чтобы попросить у тебя место в штате?

— Тогда зачем?

— Ради победы.

Он сказал это просто, буднично. Как будто речь шла о чём-то очевидном, не требующем объяснений.

— Мне плевать на твою команду, Разумовский. Плевать на твой распрекрасный диагностический центр, о котором все уши прожужжали. Плевать на твои деньги и твоё покровительство. Мне нужна победа. Публичная, неоспоримая победа на твоём турнире.

Он сделал шаг ко мне.

— Я приехал, чтобы уничтожить твою репутацию. Репутацию «нового гения диагностики», «восходящей звезды», «надежды имперской медицины». Все эти газетные штампы, которыми тебя обвешали, как ёлку игрушками.

Он остановился в шаге от меня.

— Я хочу показать всей империи, что ты — просто раскрученный бренд. Талантливый, не спорю. Но не гений. Не единственный. Не лучший.

— А лучший — это ты?

— Да, Разумовский. Лучший — это я.

— Никакой скромности, — скрипнул у меня в голове Фырк. — Каков фрукт, а!

— Я хочу доказать отцу, — Грач бросил взгляд через моё плечо, туда, где сидел Шаповалов, — что стал лучшим диагностом империи. Без его помощи и его драгоценной фамилии. Сам, своими силами, вопреки всему.

— Ты много о себе думаешь, — сказал я.

— Я думаю о себе ровно столько, сколько заслуживаю, — Грач пожал плечами. — Я прошёл первый тур честнее всех. Сидел в углу, наблюдал, думал. И выдал отчёт, который был лучше, чем у любого из твоих финалистов.

— Это субъективная оценка.

— Нет, Разумовский. Это факт. Ты сам знаешь, что мой анализ был точнее, глубже, полнее. Твоя дисквалификация — это просто страх, Разумовский. Ты увидел сильного конкурента. Увидел человека, который может тебя победить. И испугался. Решил убрать его с дороги, пока не поздно.

— Ты сам исчез с турнира.

— Потому что мне нужно было время!

— Правила были объявлены заранее. Ты их знал.

— Плевать мне на твои правила!

Он почти выкрикнул это. Я видел, как дёргается жилка у него на виске, как напрягаются мышцы на шее.