— Но Зиновьева проводит осмотр…

— Зиновьева ищет болезнь, — сказала Кобрук. — А Коровин пытается понять, есть ли болезнь вообще. Разные подходы. Посмотрим, кто окажется прав.

Я переключил внимание на второй экран. Палата Семёна и Рогожина.

Им достался реальный пациент. Я специально отобрал этот случай для турнира — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с лицом человека, который последние двадцать лет работал на износ и теперь расплачивался за это сполна. Мешки под глазами, землистый цвет кожи, движения скованные, будто каждый жест причиняет боль.

Боли в суставах, общая слабость, периодическая сыпь на коже. Картина запутанная.

Именно такие случаи я и искал. Без очевидного ответа.

Рогожин уже командовал. Он стоял посреди палаты, возвышаясь над сидящим на кровати пациентом, и голос у него был такой, будто он отдавал приказы роте солдат на плацу.

— Так, что тут у нас… — он листал какие-то бумаги, даже не глядя на человека перед собой. — Боли в суставах, говорите? И сыпь периодическая?

— Ну да, — пациент кивнул. — Уже полтора года мучаюсь. Врачи только руками разводят.

— Психосоматика, скорее всего.

Пациент моргнул.

— Чего?

— Психосоматика, — Рогожин произнёс это тоном профессора, объясняющего очевидные вещи тупому студенту. — Вы нервничаете много? Стрессы на работе? Проблемы в семье?

— Да какая, к чёрту, психосоматика! — мужчина побагровел. — У меня руки по утрам не разгибаются! Пальцы как деревянные! Это что, по-вашему, от нервов?

— Всё может быть от нервов, — Рогожин отмахнулся, как от назойливой мухи, и повернулся к медсестре-ассистенту. — Так, записывайте. Полное сканирование, все системы, все уровни. Особое внимание на суставы и внутренние органы. Анализ крови — расширенный, по полной программе. Ревматоидный фактор, антинуклеарные антитела, комплемент, СОЭ, С-реактивный белок…

Он сыпал названиями анализов, загибая пальцы. Пациент смотрел на всё это с выражением человека, который уже сто раз проходил через подобное и знал, что толку не будет.

А Семён…

Семён не стал спорить с напарником.

Он просто взял стул и сел рядом с кроватью. Достаточно близко, чтобы показать заинтересованность, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство.

— Скажите, — голос у него был негромкий, спокойный, совсем не похожий на командный рык Рогожина, — а когда именно начались боли в суставах? Можете вспомнить, с чего всё началось?

Пациент повернул голову и посмотрел на него с удивлением. Видимо, не ожидал, что кто-то в этой палате действительно захочет его слушать.

— Да года полтора назад, наверное. Может, чуть больше. Сначала думал — простудился, продуло где-то. А потом не прошло.

— А что тогда происходило в вашей жизни? Может, болели чем-то серьёзным? Или на работе что-то изменилось?

Рогожин обернулся и смерил Семёна взглядом. Я видел это выражение — высокомерное, снисходительное. Так смотрят на ребёнка, который пытается играть во взрослые игры.

— Величко, я же сказал — это психосоматика. Не забивайте пациенту голову глупостями. Обследование покажет всё, что нужно. Если там вообще есть что показывать.

Семён не ответил. Даже не повернул головы в сторону напарника. Просто продолжал смотреть на пациента, ожидая ответа. Терпеливо. Спокойно.

Мужчина помолчал, собираясь с мыслями.

— Ну… работу я тогда сменил. На химзавод устроился, в соседний город. Платили хорошо, втрое больше, чем на старом месте. Но вонь там стояла — не продохнуть. Первые недели голова раскалывалась, думал, не выдержу. Потом вроде привык.

Семён чуть подался вперёд. Я заметил, как изменилось его лицо — появилось то самое выражение охотника, который взял след.

— Химзавод? А с чем именно работали? Какие вещества?

— Да разное там было. Краски какие-то, растворители. Точно не скажу, я же не химик. Моё дело — погрузка-разгрузка.

— А защиту давали? Респираторы, перчатки?

— Давали вроде. Только в них работать невозможно — жарко, душно. Мужики снимали, и я тоже.

Семён кивнул и сделал пометку в блокноте.

Кобрук негромко хмыкнула рядом со мной.

— Смотри-ка, Илья. Интересная картина вырисовывается.

— Заметили?

— Рогожин ищет болезнь в аппаратах. Хочет, чтобы умные приборы сделали работу за него. А твой ученик ищет её в человеке. В его жизни.

Барон отставил бокал и тоже уставился на экран.

— И кто из них прав?

— Посмотрим, — ответила Кобрук. — Но если мальчик думает о том, о чём я думаю… он может оказаться на правильном пути. Хроническое отравление промышленными токсинами даёт очень похожую картину. Боли в суставах, слабость, кожные проявления. И никакой психосоматики.

Я молча кивнул. Семён делал именно то, чему я его учил. Не бросаться назначать дорогие обследования. Сначала — слушать внимательно, задавать правильные вопросы, искать в истории пациента те детали, которые другие пропускают.

Девяносто процентов диагнозов — в анамнезе. Я повторял ему это сотни раз. И он запомнил.

Рогожин тем временем продолжал диктовать список анализов. Голос у него становился всё громче, словно он хотел заглушить тихий разговор у кровати.

— … и ещё иммунограмму. Полную. И проверку на онкомаркеры, на всякий случай. Мало ли что там скрывается.

Пациент смотрел на него с тоской. А Семён продолжал расспрашивать. Рогожин бросил на него ещё один презрительный взгляд, но промолчал. Видимо, решил, что проще дать напарнику поиграть в лекаря, чем тратить время на споры.

Посмотрим, Семён. Посмотрим, чему ты научился.

Я переключился на третий экран. Палата Лескова и Илясова.

Им достался актёр. Старик лет семидесяти, из местного театра. Худой, жилистый, с вечно недовольным лицом и колючим взглядом. По легенде — ворчливый, несговорчивый пациент, который категорически отрицает все симптомы и на любой вопрос отвечает вариациями «отстаньте от меня».

Задача сложная. Нужно не только понять, что перед тобой актёр, но и сделать это, не имея возможности провести нормальный осмотр. Пациент, который не желает сотрудничать — это особый вызов.

Илясов стоял у кровати и выглядел потерянным. Он уже минут десять пытался применить стандартный подход — спрашивал о симптомах, о жалобах, о самочувствии. В ответ получал только раздражённое ворчание.

— Может, хотя бы давление померяем? — в его голосе сквозило отчаяние.

— Отстань, — буркнул старик. — Сто раз мерили. Толку-то.

— Ну а пульс? Пульс можно?

— Чего ты привязался? Нормальный у меня пульс. Всю жизнь нормальный был.

— Но вы же в больнице. Значит, что-то беспокоит?

— Ничего меня не беспокоит. Дети привезли, паникёры. «Папа плохо выглядит, папа похудел». Выдумывают невесть что.

Илясов беспомощно оглянулся на напарника.

А Лесков не пытался ничего мерить. Он сидел на стуле у окна, закинув ногу на ногу, и просто смотрел на старика. Молчал. Ждал чего-то.

Потом вдруг спросил — совершенно неожиданно, без всякой связи с предыдущим разговором:

— А вы рыбачить любите?

Старик замер на полуслове. Повернул голову, уставился на Лескова с подозрением.

— Чего?

— Рыбачить, говорю. На реку ходите? Или на озеро предпочитаете?

Несколько секунд тишины. Илясов смотрел на напарника с выражением человека, который не понимает, что происходит. Старик хмурился, явно не зная, как реагировать на такой поворот.

А потом он хмыкнул. Впервые за всё время на его лице появилось что-то, кроме раздражения.

— На реку, — сказал он. — Озёра не люблю. Вода стоячая, рыба сонная. Скучно.

— А на что ловите? На червя? Или на блесну?

— На червя, конечно. Блесна — это для щуки, а я карася предпочитаю. Он хитрый, карась. С характером. Его просто так не возьмёшь, нужно терпение.

— Это да, — Лесков кивнул с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что ловил карасей. — Карась — рыба уважительная. Суеты не терпит.

— Во! — старик ткнул в него пальцем. — Понимаешь! А эти, — он мотнул головой в сторону Илясова, — только и знают что давление мерить. Какое давление, когда человек жить не хочет с таким отношением?