— Я не об этом, — я остановился, заставив его остановиться тоже. — Я о том, как это было сделано. Публично. Перед всем залом. Перед сотней его коллег.

— И что?

— Это было лишним.

Барон посмотрел на меня с искренним непониманием. В его глазах не было злости, не было обиды — только удивление. Он действительно не понимал, в чём проблема.

— Лишним? — он приподнял бровь. — Илья, я просто привёл пример. Наглядно показал всем присутствующим, почему он не подходит. Это же классическая обратная связь! Конструктивная критика! В моих кругах это считается хорошим тоном — объяснять людям их ошибки, чтобы они могли учиться.

— В ваших кругах, барон, это может быть обратной связью. В моём — это публичная казнь репутации.

— Казнь? — он усмехнулся. — Не драматизируйте. Он взрослый человек, профессионал. Должен уметь принимать критику.

— Критику — да. Унижение перед коллегами — нет.

Он смотрел на меня несколько секунд, явно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом пожал плечами — лёгким, небрежным движением человека, который привык, что мир крутится вокруг него.

— Хорошо. Учту на будущее. — В его голосе не было раскаяния, только снисходительное согласие. — Но знаете, Илья, иногда нужно быть жёстким. Мягкость — плохой учитель. Люди учатся на боли, на стыде, на поражениях. А не на ласковых словах и похлопываниях по плечу.

— Жёсткость и жестокость — разные вещи, барон.

— Возможно, — он снова пожал плечами. — Впрочем, я не лекарь. Мне не понять тонкостей вашей профессиональной этики. Для меня важен результат, а не процесс.

Он двинулся дальше по коридору, уже забыв о нашем разговоре. У двери он обернулся.

— Увидимся завтра, Мастер Разумовский. Не забудьте выспаться. Завтра — важный день.

Он ушёл. Я остался стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед.

— Не кипятись, — голос Фырка был философским, почти меланхоличным. — Он аристократ. Для них мы все — обслуга. Полезная, ценная, незаменимая обслуга. Но всё равно — обслуга. Люди другого сорта, которые существуют, чтобы выполнять их волю и решать их проблемы'.

— Я знаю, Фырк. Но это не делает его правым.

— Нет. Но это делает бесполезным спор с ним. Он не изменится. Аристократы не меняются, двуногий. Они просто… продолжают быть собой. Из поколения в поколение. Из века в век. Они как горы — можно на них злиться, можно их ненавидеть, но сдвинуть с места невозможно'.

— Может быть. Но я буду продолжать пытаться.

— Зачем?'

— Потому что иначе — какой смысл во всём этом? Если мы не можем менять мир к лучшему — зачем жить?

Ординаторская встретила меня знакомым запахом кофе, усталости и антисептика. Странное сочетание, ставшее для меня почти родным. Запах дома. Запах места, где я нужен.

За столом сидел Семён — бледный, измотанный, но сияющий, как начищенный самовар. Рядом с ним — Славик и Макс. Хомяки, которые не участвовали в турнире, но болели за своего товарища так, будто это была финальная игра чемпионата мира.

— Илья! — Семён вскочил при моём появлении, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. — Я прошёл! Прошёл, представляешь⁈ Я до сих пор не могу поверить!

— Поверь, — я опустился на стул напротив него, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. — Ты заслужил.

— Нет, ты не понимаешь! — он не мог усидеть на месте, ходил вокруг стола, размахивая руками. — Там были такие люди! Зиновьева из Императорской клиники, Тарасов — военный хирург, Коровин — легенда сибирской медицины! А я… я же просто… ну, ординатор из Мурома!

— Ты — один из тридцати лучших диагностов, прошедших первый этап, — поправил я его. — Не «просто ординатор». Лучший. Запомни это.

Он остановился, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты правда так думаешь?

— Я никогда не говорю того, чего не думаю. Времени на это нет.

Он сел обратно, всё ещё не в силах успокоиться. Его нога дёргалась под столом, пальцы барабанили по столешнице.

— Слушай, а завтра… что там будет? Ты же знаешь, да? Какие пациенты? Какие болезни? Может, дашь хоть маленький намёк? Ну, между нами, по-дружески?

Он смотрел на меня с такой надеждой, с такой детской верой, что мне было почти смешно. И почти грустно.

— Семён, — я покачал головой, стараясь, чтобы голос звучал строго, но не холодно. — Это нечестно. Ты теперь конкурсант, как и все остальные. Пользуешься своим положением? Используешь наши отношения для личной выгоды?

— Да я не… — он осёкся, покраснел. — Извини. Ты прав. Это было глупо.

— Не глупо. Человечно. Но неправильно.

Я посмотрел ему в глаза — прямо, без увёрток.

— Никаких намёков. Никаких подсказок. Никаких преимуществ. Просто работай головой. Как сегодня. Как учил тебя все эти месяцы.

Он кивнул, опустив глаза.

— Понял. Извини.

— Не извиняйся. Просто помни: внутри этих стен ты — мой ученик. Мой друг и коллега. Но на турнире — ты один из тридцати. Никаких поблажек, никаких исключений. Иначе — какой смысл во всём этом?

Славик подошёл ближе и хлопнул Семёна по плечу — от души, так что тот покачнулся на стуле.

— Не дрейфь, Семён! Ты справишься! Мы в тебя верим!

— Точно! — Макс присоединился к ним, широко улыбаясь. — Порви их всех! Покажи этим столичным, что Муром — это сила!

Семён улыбнулся — впервые за весь разговор. Искренне, тепло, как человек, который наконец почувствовал поддержку.

— Спасибо, ребята. Постараюсь не подвести.

Я смотрел на них. На этих молодых людей, которые только начинали свой путь в медицине — и чувствовал что-то странное. Что-то, чему не мог подобрать названия. Гордость? Надежду? Ностальгию по тому времени, когда сам был таким же молодым и наивным?

Или просто усталость после долгого дня?

— Двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты становишься сентиментальным. Это пугает. Раньше ты был холодным, расчётливым, безжалостным. А теперь смотришь на учеников с отеческой нежностью. Что случилось?

— Я повзрослел, Фырк. Или постарел. Иногда сложно отличить одно от другого.

В этом он был прав лишь отчасти. Я всегда таким был. Просто не выставлял на показ. Нужно знать момент, когда можно быть безжалостным и расчетливым, а когда показывать свою «отеческую нежность».

Наша квартира встретила меня запахом домашнего ужина и тёплым, золотистым светом.

Вероника вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. На ней был простой домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — мазок муки. Она выглядела уставшей, но счастливой. Как человек, который занимался любимым делом.

— Как прошло? — спросила она, подходя ближе и целуя меня в щёку.

— Тяжело, — я опустился на диван, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Но… продуктивно. Кажется.

— Расскажешь?

— Если накормишь.

Она улыбнулась и исчезла на кухне. Через несколько минут передо мной стояла тарелка с чем-то горячим и вкусно пахнущим — то ли жаркое, то ли рагу, так сходу и не поймешь. Но выглядело весьма аппетитно.

Я рассказывал, пока ел. О симуляции, о панике, о тех, кто прошёл, и тех, кто нет. О Лескове и его провале — как он три часа сидел с одной пациенткой, не замечая мира вокруг. О Зиновьевой и её ледяной логике. О Коровине и его мистическом чутье. О Тарасове и его военной эффективности.

И о загадочном Граче, который исчез, едва услышал своё имя.

Вероника слушала, не перебивая. Только иногда кивала, иногда хмурилась, иногда улыбалась в особенно забавных местах. Она была идеальным слушателем — тем, кто умеет молчать, когда нужно молчать, и говорить, когда нужны слова.

— Значит, завтра — пары? — спросила она, когда я закончил.

— Да, — я взял планшет со списком тридцати финалистов и положил на стол между нами. — И я пока не решил, как их составить. Кого с кем поставить, чтобы они дополняли друг друга, а не мешали.

— Покажи.

Она наклонилась ближе, просматривая имена. Её волосы касались моего плеча, и я чувствовал знакомый запах — что-то цветочное, лёгкое, родное. Запах дома.