И вдруг он замер.

— А это кто?

Я проследил за его взглядом. Экран показывал небольшую палату, где молодой мужчина — светловолосый, с мягким лицом — сидел на краю кровати рядом с «пациенткой». Девушка, которая три часа назад рыдала в истерике, теперь сидела спокойно, держа его за руку.

— Павел Лесков, — сказал я. — Из Воронежа. Психотерапевт.

— Психотерапевт? — Шаповалов приподнял бровь. — На диагностическом турнире?

— Его ответ на заочном этапе был… необычным. Он подошёл к задаче с точки зрения психологии пациента, а не физиологии. Интересный угол зрения.

— И что он делает сейчас?

— То, что умеет лучше всего. Разговаривает.

Мы смотрели, как Лесков что-то говорит девушке, держа её руки в своих. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, полным сочувствия. Он не торопился, не суетился, не пытался куда-то бежать. Просто сидел и слушал.

— Три часа? — Шаповалов покачал головой. — Три часа он провёл с одной «пациенткой», которая симулирует паническую атаку. Он успокоил её, разговорил, добился прорыва. Посмотрите на неё сейчас — она почти улыбается.

— И? — барон не понял, к чему он клонит.

— И он полностью провалил задание.

Шаповалов повернулся к нам, и в его голосе была смесь уважения и досады.

— Он по всей видимости прекрасный психотерапевт. Золотое сердце. Редкий дар — умение слушать, умение сопереживать, умение исцелять словом. Таких людей — один на тысячу. Но…

Он указал на экран, где в соседних палатах «пациенты» стонали от боли.

— Пока он сидел с одной девочкой, тридцать человек вокруг него «умирали». И он этого не заметил. Или не обратил внимания. Не счёл нужным этого сделать. Сильно сомневаюсь, что такие люди нужны в вашем диагностическом центре.

Я молча кивнул.

Шаповалов был прав. Лесков обладал редким даром — но этот дар делал его слепым. Он видел одного человека так ясно, так глубоко, что переставал видеть остальных. В психотерапии это — сила. В диагностике — слабость.

— Жаль, — сказал Шаповалов тихо. — Жаль парня. Сердце есть. Хладнокровия нет.

— Может, в следующий раз, — предложила Кобрук. — Когда наберётся опыта.

— Может, — я пожал плечами. — Но не в этот раз. Не в мою команду.

— Ты жёсток, двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Иногда — слишком жёсток.

— Я не жёсток. Я реалист. В моей команде нет места для людей, которые теряют картину целого ради одной детали. Какой бы прекрасной эта деталь ни была.

Семён и его команда работали как хорошо смазанный механизм.

За последний час они опросили ещё десяток «пациентов», применяя «метод отсутствующего симптома». Результаты были поразительными. Картина, которая раньше казалась хаотичной мешаниной, начала обретать структуру.

Три группы. Три разные болезни. Три разных механизма.

— Так, — Семён стоял у импровизированной «доски» — большого листа бумаги, приклеенного к стене. — Подводим итоги. Группа «А» — неврологическая. Ригидность затылка, головная боль, лихорадка. Но нет светобоязни, нет рвоты. Вывод: не менингит. Вероятно, нейротоксин или столбнячная инфекция.

Артём кивнул, записывая.

— Группа «Б» — абдоминальная. Боли в животе, тошнота, желтуха. Но нет рвоты, нет диареи. Вывод: не пищевое отравление. Вероятно, токсическое поражение печени.

— А группа «В»? — спросила Марина.

— Группа «В» — почечная. Боли в пояснице, изменение цвета мочи, отёки. Но нет лихорадки, нет интоксикации. — Семён нахмурился. — С этой группой сложнее. Симптомы могут указывать на гломерулонефрит или…

Он не договорил.

По всему залу раздался новый сигнал — резкий, пронзительный, совсем не похожий на стартовую сирену. Этот звук был выше, острее, как визг пилы по металлу.

И в ту же секунду все «пациенты» — все тридцать человек — начали трястись.

Не конвульсии, не судороги. Просто тремор. Неконтролируемая дрожь левой руки, как при болезни Паркинсона. У всех. Одновременно. Как по команде.

— Что за чёрт⁈ — Артём отшатнулся от ближайшего «пациента». — Что происходит⁈

По залу прокатилась волна паники. Люди кричали, метались, пытались понять, что случилось. Команды, которые только что работали слаженно, рассыпались в хаос.

— Новый симптом! — кричал кто-то. — Мы всё пропустили!

— Это конец! — вторил другой голос. — Болезнь мутировала!

— Нужно начинать сначала! Все наши теории — мусор!

Семён стоял неподвижно, глядя на трясущуюся руку ближайшей «пациентки».

Что-то было не так. Что-то не складывалось.

Тремор левой руки. У всех. Одновременно. У тридцати человек с тремя разными заболеваниями.

Это невозможно.

Просто невозможно, чтобы три разные болезни в один и тот же момент дали один и тот же изолированный симптом. Болезни так не работают. Биология так не работает. Это…

«Это не медицина», — понял он вдруг. — «Это театр».

Ловушка. Илья проверял их. Проверял не знания — способность думать критически. Способность отличать реальные данные от «шума».

— Игнорируем! — Семён повысил голос, перекрывая крики. — Этот симптом — фальшивка!

Артём и Марина уставились на него.

— Что⁈

— Подумайте! — Семён указал на трясущихся «пациентов». — Три разные болезни. Три разных механизма. И вдруг — у всех одинаковый симптом? В одну и ту же секунду? Это статистически невозможно!

— Но они же трясутся! — Артём был бледен. — Мы это видим!

— Мы видим то, что нам показывают. — Семён вспомнил слова Ильи про «шум» и «тишину». — Это стресс-тест. Илья хочет посмотреть, кто из нас поддастся панике, а кто сохранит голову. Продолжаем работать по первоначальным данным. Тремор — игнорируем.

Он оглянулся по сторонам.

Большинство команд бросили свои дела и метались между «пациентами», пытаясь понять, что происходит. Их теории рушились на глазах.

Но не все.

Зиновьева стояла у своей «доски», даже не повернув головы в сторону трясущихся «пациентов». Она продолжала что-то записывать, игнорируя хаос вокруг.

Майор Тарасов прошёл мимо ближайшего «пациента» с трясущейся рукой, не удостоив его и взглядом. Его лицо было каменным, сосредоточенным.

И старик Коровин — тот самый, что всё время стоял в углу — лишь усмехнулся в усы и сделал очередную пометку в блокноте.

Они тоже все поняли.

Семён почувствовал странную смесь облегчения и азарта. Он был на правильном пути. Не поддался ловушке. Он…

Резкий, долгий сигнал прервал его мысли.

Голос Ильи — живой, не записанный — разнёсся по залу:

— Время вышло. Всем сдать отчёты в течение пятнадцати минут.

Семён посмотрел на свои записи. На три группы болезней. На выводы, которые они успели сделать.

Достаточно ли этого? Хватит ли?

Он не знал. Но собирался узнать.

Отчёты лежали на столе — толстая стопка бумаг, планшетов. Девяносто пять работ, которые нужно было прочитать, оценить, сравнить.

Я взял первый отчёт и начал читать.

Тарасов. Чёткий, структурированный доклад — как военный рапорт. Сортировка пациентов по тяжести. Распределение ресурсов. Организация карантинных зон. Всё правильно, всё грамотно. И ни слова о диагнозах.

Отложил в сторону. «Хорош, но не то».

Следующий. Кто-то из молодых столичных лекарей — судя по почерку, писал в панике. Путаные рассуждения, перечёркнутые строчки, три разные теории, каждая из которых противоречила предыдущей. В конце — жирным шрифтом: «ВСЁ ЭТО — КАКОЙ-ТО БРЕД, Я ТРЕБУЮ ОБЪЯСНЕНИЙ».

Отложил в мусор.

Следующий. Следующий. Следующий.

Кобрук сидела рядом, просматривая свою стопку.

— Зиновьева — молодец, — сказала она, поднимая один из отчётов. — Системная, умная. Сразу раскусила ключ к загадке. Три разные болезни, три разных механизма. Даже предложила вероятные диагнозы — и два из трёх угадала.

— Кто ещё? — спросил я, не отрываясь от чтения.

— Коровин, — она показала потрёпанный блокнот. — Никаких диагнозов, только наблюдения. Но какие наблюдения! Он заметил, что «пациенты» группируются по три типа задолго до того, как это поняли другие. Чистое чутьё.