— Ну, пойдём, посмотрим, что там тебе за конфетку выдали. Прямо заинтриговал, — зеркально визитёру хмыкнул глава Белоруссии, после чего проследовал к лифту. Пусть день только начинался, это лето выдалось очень знойным, и постепенно приближающаяся полуденная жара уже потихоньку начинала давать о себе знать, а потому напрягаться лишний раз, спускаясь по лестнице, не имелось никакого желания.
— Саша, погуляй с водителем немного, а мы тут пошушукаемся пока, — стоило только им обоим подойти к внедорожному ГАЗ-ику, как Павлов тут же поспешил спровадить всех лишних.
Дождавшись же, когда всё понимающий адъютант увлечёт вслед за собой «оператора баранки», он открыл пассажирскую дверь и жестом предложил Пономаренко забраться на пассажирское сиденье, после чего и сам юркнул внутрь салона. Хотя юркнул, учитывая его излишне упитанное телосложение, было не тем словом. Скорее уж вскарабкался благодаря имеющейся подножке. Больно уж сильно он раскабанел за последние 3 года, так что даже в люке танка теперь можно было застрять.
— Что же, признавайся Дмитрий Григорьевич, о чём таком решил посекретничать, — устроившись поудобнее на своём месте, первый секретарь вопросительно воззрился на краскома. — Только давай побыстрей. Дел действительно невпроворот.
— Война. Через шесть дней. В ночь с 21 на 22 немцы нанесут по нам массированный авиационный и артиллерийский удар, после чего начнут наступление по всей западной границе от Балтики и до Чёрного моря, — как и попросил собеседник, не став тонко исподволь подводить к этой новости, в лоб выдал правду-матку Павлов. — И, как я полагаю, тебе об этом до сих пор не сообщили из Москвы.
— Ты первый, кто мне об этом рассказал, — мигом подобравшись, вперился в него пронзительным взглядом глава БССР.
Слухи-то, понятное дело, муссировались давно, что среди обывателей, что в высших эмпириях. Однако до последнего момента никто не мог дать чёткую информацию, поскольку и давать-то было нечего. Это лишь пришелец из будущего знал точную дату, которую лишь 10 июня окончательно утвердили в Берлине.
Точнее даже не так. Дату-то начала наступления утвердили в Генеральном штабе сухопутных войск Третьего рейха. Но всё приведение плана в действие было завязано на получение в войсках кодового слова, после произнесения которого ящик Пандоры раскрывался бы во всю ширь. А вот это конкретное слово, должное стать этаким спусковым крючком для приведения плана «Барбаросса» в действие именно в ночь на 22 июня, должно будет уйти в войска лишь 21 июня. Так что там тоже тянули до последнего.
— Вот и мне об этом никто не спешит сообщать по официальным каналам, — вернул обратно очень уж красноречивый взгляд командующий округом. — Понимаешь, к чему я клоню?
— Мерецков информацией поделился? — тут же сложив 2 и 2, выдал своё предположение Пономаренко. Что-что, а факт появления в Белоруссии армейского проверяющего такого высокого полёта, как один из заместителей наркома обороны, он пропустить никак не мог.
— Да. Негласно, — не стал оспаривать или как-либо отрицать озвученную догадку Павлов. — И со своей стороны он будет всячески отрицать сей факт, поскольку официальная позиция Кремля состоит в том, что ни о какой войне не может быть и речи, — тут же подстелил себе соломки генерал, поскольку ничего такого со стороны Кирилла Афанасьевича, конечно же, не слышал. И тот действительно стал бы отрицать факт подобной беседы, поинтересуйся у него кто об этом. — А помимо него мне из Москвы на днях прислали предписания по передислокации ряда дивизий поближе к границе. Вот только их переход на новые места займёт от двух недель и больше. К 22 июня им при всём желании не поспеть. Причём нашим соседям из Прибалтийского особого военного округа такие предписания пришли, судя по всему, ещё 8 июня.
— Но… Почему? — нахмурившись и прикинув что-то в уме, с не наигранным недоумением поинтересовался у своего собеседника Пантелеймон Кондратьевич. — Почему не предупреждают?
— Ты знаешь, я вот тоже всю ночь задавался этим вопросом. Прикидывал, что к чему. Размышлял. Ведь война меняет вообще всё! Война сейчас — это самая настоящая катастрофа! Для Белоруссии уж точно! И вот к чему я пришёл в своих измышлениях, — с этими словами генерал армии вытащил из планшетки очередной сложенный вчетверо лист. — Тут, уж не обессудь, всё расписано несколько сумбурно. Сам понимаешь, чай не на официальный доклад к тебе собирался. К тому же голова гудела после вчерашних злоключений на аэродроме, да от бессонной ночи тоже, — передал он своё «творчество» первому секретарю. — Ты ознакомься. А если где-нибудь что-нибудь не поймёшь, я тебе дам свои пояснения.
— Ты это серьёзно, что ли? — выражение — «глаза по пять копеек» уж точно не подходило под описание выражения лица главы БССР, поскольку глаза его стали размером аж с блюдца, стоило ему только вникнуть во все стрелочки и пояснительные надписи, нанесённые на представленном его вниманию листе.
Чем можно было одновременно напугать до мокрых штанишек и привязать к себе такого человека, как первый секретарь ЦК КП(б)Б? Да так, чтобы он самым первым не ринулся в тот же миг сдавать «доброжелателя» чекистам. Естественно, реальной угрозой его личному положению и даже жизни! Вот Дмитрий Григорьевич и принялся переплетать реальные факты со своими домыслами, чтобы получить пугающую для того картину.
Суть же отражённых на бумаге его измышлений сводилась к тому, что борющиеся за власть в стране группировки, сговорившись, решили избавиться от очередного претендента, вылезшего из ниоткуда — то есть от Пономаренко, чья звезда на небосклоне неожиданно для всех зажглась лишь 3 года назад, когда на него решили сделать свою ставку Маленков[2] и Андреев[3] в пику появившемуся на горизонте Берии, активно продвигаемому Кагановичем по всем партийным линиям Хрущёву, ведомому по извилистым коридорам власти самим Сталиным через посредничество Жданова нынешнего первого секретаря Московского обкома и горкома — Александра Сергеевича Щербакова, а также вновь поднимающей голову «военной группировки» — не такой, каковая выстраивалась при Тухачевском, но тоже жаждущей своей доли реальной власти. И каждая из них по-своему гадила всем прочим. А ему — Пономаренко, вообще все вместе.
Как нельзя кстати к этой теории вышло присовокупить такой фактор, как одновременное начало реконструкции ¾ военных аэродромов округа, на большей части которых работы производились силами строительных батальонов НКВД.
Да, отнюдь не на всех — хватало и тех площадок, где трудились исключительно военные стройбаты, но на многих!
К работам этим приступили, где в апреле, где в мае, а где и вовсе в июне даже вопреки многочисленным рапортам об угрозе безопасности такого шага, поданным, как самим Павловым, так и начальником Генерального штаба — Жуковым, сильно опасавшимся сосредотачивать всю авиацию округа на полусотни оставшихся нетронутыми лётных полях.
Это, понятное дело, Павлов выдал за подножку со стороны Берии, который в числе первых в стране получал всю разведывательную информацию и мог использовать ту максимально в свою пользу.
И то, что народный комиссар путей сообщения СССР Лазарь Моисеевич Каганович, продвигавший повсеместно Хрущёва, подложил БССР огромную свинью с разнокалейными железными дорогами, тоже шло в копилочку данной теории. Ведь именно огромные проблемы с железными дорогами не позволяли организовать своевременную эвакуацию того вооружения, что стало «недвижимым», не говоря уже о прочем ценном имуществе и конечно же людях. Но отвечал-то в реальности за всё это руководитель Белоруссии, которому подчинялись начальники управлений местных железных дорог.
Не забыл Павлов присовокупить и проблемы округа по артиллерийской части. Тем более что половину из них можно было смело сваливать на неделю как арестованного начальника Главного управления ПВО наркомата обороны СССР — Григория Михайловича Штерна. Того самого, который подписывал приказ о запрете всякого противодействия со стороны частей ПВО немецким самолётам. Причём человек уже неделю как был обвинён во всех тяжких грехах, а вот его подобные приказы, как о том ведал «обновлённый» Павлов, будут отменены лишь утром 22 июня, когда кто-то в управлении, наконец, очухается. А до того имелось немало случаев, когда зенитчики просто напросто наблюдали за тем, как низколетящие немецкие самолёты разносили бомбами в пух и прах объекты их охраны, не предпринимая при этом ровным счётом ничего.
