– Это безумие! – воскликнул он снова обернувшись. – Это было не просто опасно, Лили. Мы только изучаем это, и, хочу тебе сказать, далеко не все реципиенты…

Он замолчал, а мне стало тошно. Так просто говорит о жутких экспериментах на людях, будто он пробует новые кулинарные рецепты. И это при том, что он сам человек!

Я почувствовала такое неприятие к нему, какого не ощущала даже к кроктарианцам, потому что предательство – омерзительно. И если у них есть свои цели на нашей планете, то какие цели у этого доктора?

– По-вашему, я могла отказать? – поджав губы, я посмотрела на него.

Доктор Ховард сначала замер, а потом вздохнул.

– Как ты себя чувствуешь?

Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, когда он снова подошёл ближе. И это была не забота. Это исследование. Наука.

– Нормально. – Я не хотела смотреть на него, чтобы не выдать взглядом свои мысли, поэтому упёрла взгляд в стену. – Начинайте уже, доктор Ховард.

Странно, но я сейчас совершенно не нервничала из-за процедуры. Меня дико раздражал этот предатель с его научным интересом. Он спохватился, нервно взглянул на приборную панель на стене над головой командора и начал подключать меня к системе.

– На анализы нет времени, – он то ли говорил со мной, то ли просто рассуждал вслух. – Фицу Тайен сильно рисковал… Очень рисковал! Ещё неизвестно, подходишь ли теперь ты и ему самому.

В этот момент какой-то прибор, подключенный к телу командора, издал протяжный писк. Лампочки зачастили белым светом, а потом стали гореть красным.

– В любом случае выбора у нас нет, – торопливо сказал доктор и пустил мне в вену сыворотку.

Не знаю, как долго я обливалась потом от жара, затопившего моё тело, но в это время Ховард и ещё несколько врачей колдовали над командором, а этот прибор продолжал пищать и моргать красным. Я заметила, как дважды его тело выгнулось дугой, ему что-то вводили и всё время констатировали время. Когда жар начал отступать от моего тела, одна из медсестёр сказала: «Девять минут. Она готова».

И они подключили меня к командору.

Кровь ползла медленно и долго, а доктор Ховард, оставшись один из врачей в палате, внимательно смотрел на мониторы с показателями. Моя голова начала кружиться, а в груди стало как-то нехорошо.

– Ещё немного, девочка, – прошептал врач, коснувшись пальцами моего запястья зачем-то, хотя на подлокотнике кресла мигали цифры, контролируя моё сердцебиение, – ещё совсем чуть-чуть.

Он продолжал ещё какое-то время без отрыва смотреть на монитор над головой командора, а потом быстро подошёл ко мне и выключил аппарат переливания. У меня перед глазами расползались жёлтые круги, а воздуха казалось в комнате недостаточно. Хотелось подойти к окну и распахнуть его.

Доктор Ховард, не отстёгивая меня от кресла, подключил капельницу с прозрачным пакетом жидкости. Наверное, физраствор. А потом укрыл одеялом и откинул немного спинку кресла.

Вот как заботятся о единственном источнике такой важной шишки, как Тайен Яжер.

А потом меня унесло. То ли уснула, то ли сознание потеряла. А может, доктор снотворное добавил в раствор. Но сон мой был весьма странным. Я будто бесконечно куда-то то бежала, то летела и не могла остановиться. И когда я снова открыла глаза, то чувствовала себя очень уставшей и выжатой.

В палате никого, кроме меня и лежащего всё на том же столе командора, не было. Мои запястья уже были свободны, и я, откинув покрывало, встала. Было тяжко. Кончики пальцев дрожали, а в голову словно ваты натолкали. Слабость была ощутимая, но голова, как ни странно, не кружилась.

Странно, что меня не увезли в другую палату. И не побоялись же они меня оставить одну с командором в палате. А если я сделаю ему что-нибудь?

Но, конечно, ничего я делать не собиралась. Мне просто захотелось взглянуть на него поближе.

Пошатываясь, я подошла к столу. Выглядел командор всё так же ужасно, но его грудь вздымалась спокойно и размеренно. Не рвано и поверхностно, как до этого. Судя по всему, мы и дальше совместимы с ним.

Каким бы странным это ни казалось, но я стояла, смотрела на него и понимала, что совсем не хочу его смерти. Вопреки здравому смыслу.

Мне вспомнилась его искренняя улыбка, когда мы ужинали ночью, его странные глаза. Удивительно, но мне хотелось чем-то помочь. Наверняка же жутко неудобно лежать на этом плоском столе, на котором из удобств лишь маленький подголовник и тонкая простыня, прикрывавшая лишь половину тела. Тут же холодно.

Я взяла с кресла покрывало, которым укрыл меня доктор, вернулась к столу и набросила на командора. Но, прежде чем подтянуть тёплую ткань к горлу, я невольно засмотрелась. Серебристые полосы, такие необычные, тянулись из-за ушей по шее почти до середины груди, стремясь друг к другу, но не соединяясь. Они странно переливались и слабо поблёскивали. Я смотрела как завороженная, с трудом преодолевая откуда-то взявшееся желание прикоснуться. Но потом в коридоре послышались шаги, и я, резко отдёрнув руку, быстро укрыла командора до самого подбородка.

В палату вошёл доктор Ховард и странно посмотрел на меня и на укрытого командора. Я вдруг почувствовала себя невероятно глупо и неуютно. Неужели бы медики не догадались оградить кроктарианца от переохлаждения? А вдруг у него совершенно иная теплорегуляция, и ему нипочём даже совсем низкие температуры.

– Мне показалось, тут холодно, – зачем-то попыталась оправдаться я, пожав плечами.

– А сама как? – благо доктор решил не заострять внимание на моём порыве заботы.

– Слабость.

– Тебя скоро отвезут домой. Отдохни хорошенько следующие дни, Лили.

Я понимала, что доктор ничего такого не имел в виду, но прозвучало это как издёвка. Домой меня уже не отвезут никогда. Скорее снова в тюрьму.

И тем не менее я была рада растянуться на кровати в своей комнате. Ивва стала досаждать мне расспросами, как там командор, что с ним, что случилось и так далее, но мне до такой степени хотелось спать, что разговаривать сил не было. Я что-то буркнула про его ужасающий вид и провалилась в сон, лишённый сновидений, глубокий и тяжёлый.

На следующий день утром во время завтрака дворецкий Денисов сообщил, что охране известно об аварии ненамного больше нашего. Крокталёт командора потерял управление уже при снижении, так что это его и спасло, в вот второму пилоту не так повезло. Спутник Тайена Яжера погиб. И я поймала себя на злорадном чувстве, что одним захватчиком стало меньше. Только вот почему-то к командору я такого не чувствовала, а даже наоборот, ощутила облегчение, что он жив.

А через три дня домой вернулся и сам командор. Точнее, его привезли. Передвигался он с трудом, был бледен и слаб, но от помощи одного из «чёрных плащей» отказался. Не в меру горд, судя по всему.

Ивва едва сдерживала слёзы, охала и сокрушённо качала головой, и я ни капли не сомневалась, что это она очень искренне. Мне даже подумалось, что она его любит. Не как женщина, но как-то по-сестрински, что ли. Она не просто служит у него в доме, она как бы опекает самого командора.

Денисов унёс вещи Тайена наверх, а Ивва упорхнула на кухню. Мы остались с ним в гостиной вдвоём.

– Здравствуй, Лилиан, – тень улыбки пробежала по бледному лицу командора.

Он остановился у спинки кресла и положил на него руку. Было видно, что ему сложно стоять и нужно было на что-то опереться.

– Здравствуй, – я помнила наш договор быть на «ты». – Как себя чувствуешь, Тайен?

– Устал.

Мой взгляд упал на злополучные серебристые полосы. Сейчас я видела только их часть, остальное было скрыто под рубашкой и плащом. Внезапно мне стало стыдно и неудобно, что я думаю об этом, о том, как эти поблёскивающие линии спускаются под ворот, устремляясь острыми концами почти до середины груди. Примерно до третьей пуговицы.

– Я могу помочь? – сморгнув наваждение, спросила я, тайно молясь, чтобы командор не заметил этого моего замешательства и потеплевших щёк. Надеюсь, кроктарианцы не обладают телепатией.