А вот соглашение ВОУ-НОУ залетело со свистом. Под него команда Дукакиса провела хорошую предварительную информационную кампанию, подтянула владельцев американских АЭС — на начало 1989 года в США работало 112 коммерческих ядерных реакторов, и это было с отрывом больше всего в мире, — которые собирались изрядно сэкономить на топливе.

На данный момент расчетный фунт обогащенного до 4,5% урана на рынке стоил примерно 7500 долларов. В реале, после того как РФ слила чуть ли не даром накопленный «более развитой цивилизацией» обогащенный уран в США, спотовая цена на него упала в два раза. А цена на необогащенный оксид урана вообще рухнула в три раза — с 35 долларов за фунт до 12. В результате себестоимость атомного киловатта на следующие 15 лет в США упала на 15–20%. Охренеть, какой подарок для американской экономики!

Тут мы, конечно, тоже собирались демпингануть, но все же не так критично. Ровно на том уровне, чтобы уже сделать обогащение урана внутри США невыгодным и спровоцировать отмирание этого сектора экономики, но при этом и не слишком активно субсидировать их экономику.

И было у этого проекта второе дно. Наш выход на большой урановый рынок неизбежно приведет к падению цен, в том числе и на само сырье. А значит, и рентабельность части урановых рудников тоже должна была изрядно просесть. И вот тут уже СССР — взяв кредит на это дело в Японии, где как раз сейчас происходил пик их экономического безумия, — собирался часть не слишком ликвидных месторождений-то и подскупить. Как ни крути, а количество реакторов на планете будет расти — там и Китаю еще только предстоит начать осваивать эту сферу, и Индии, и другим странам. Да и те темпы, которые набрал Союз в возведении АЭС внутри страны и за ее пределами, тоже намекают, что спрос на уран в будущем будет только увеличиваться. А значит, сделка выглядела максимально выгодной.

На момент 1989 года СССР контролировал примерно 42–43% мировой добычи урана: 35% на своей территории и еще 7–8% на территории стран-союзниц. Еще 14% контролировала ЮАР, при том что часть шахт находились на территории Намибии, процесс предоставления независимости которой как-то резко застопорился из-за несогласия Запада на признание новосформированных «черных» государств. Значительная часть из этих 14% сейчас шла прямиком в СССР, в обмен на обогащенный до 4,5% энергетического уровня концентрат. Плюс мы еще в конце 1988 года подписали с Преторией договор на строительство в ЮАР большой 4-блочной АЭС с полным циклом обеспечения, и платой — в виде бартера, со свободными деньгами у африканеров было не очень, — за нее был как раз тот самый уран.

Еще 6,5% добывалось в Нигере, где Париж задешево добывал топливо для своих многочисленных АЭС. Учитывая имеющиеся тенденции распространения революции по Сахелю, после Бенина, Буркина-Фасо и Мали следующей страной, поднявшей «красный флаг», вполне мог стать именно Нигер. Во всяком случае уже проектирующееся ответвление от строящейся прямо сейчас в этом регионе железной дороги в сторону столицы Нигера должно было резко развязать нам руки в политическом плане, увеличить влияние, позволить продвигать свои экономические интересы. А там, глядишь…

А если еще и прикупить часть потенциально убыточных шахт в Австралии, Канаде, США, вот в Габоне например, месторождение в районе города Мунана совершенно точно станет нерентабельным в случае падения цены на сырьё, то можно довести процент контроля над мировой добычей уранового сырья до весьма солидных 60–65%. А это уже возможность диктовать свои условия рынку. Стать главным мировым центром производства обогащенного урана — это не только большие, вернее ОЧЕНЬ БОЛЬШИЕ деньги, но еще и сравнимое по величине влияние. Есть за что побороться. Вот Китай в будущем фактически монополизировал производство редкоземов, кто сказал, что СССР тут не сможет сделать того же с ураном?

— Есть предложение о выработке неких механизмов, которые в будущем не позволят повториться ситуации с Югославией.

— Что вы предлагаете технически, господин председатель? — Дукакис с явным скепсисом приподнял бровь. Ну да, когда сталкиваются интересы сверхдержав, все заключенные ранее договоры вмиг становятся неактуальными. Значит, нужно сформировать такую систему, которая бы не позволяла этим самым интересам сталкиваться напрямую.

— Взаимные контрольные проверки в войсках. Разведывательные облеты по согласованным маршрутам. Возможно, создание некоего постоянно действующего органа, который бы согласовывал перемещения войск в… ну, назовем это потенциально болезненными регионами.

— Типа Италии?

— В том числе, — кивнул я.

В Италии на прошедших в феврале выборах случился полный электоральный переворот. Тотальный, можно сказать. Из пяти партий, которые еще годом ранее составляли правящую коалицию в парламент, не смогла пройти ни одна. Ну, во всяком случае под старыми названиями.

После самороспуска коммунистов и раскола ХД — из последней выделилась альтернативная правоцентристская сила, которая так и называлась «Новый центр», — логичным фаворитом должны были стать социалисты… Вот только коррупционный скандал, начавшийся еще перед войной, и не думал сбавлять обороты, и лидеры социалистов один за другим оказывались под следствием. А тут еще и в инфополе оказалась вкинута вполне логичная мысль о том, что война началась в первую очередь, чтобы перебить повестку, а на простых итальянцев и словенцев всем было просто наплевать.

Короче говоря, неожиданным образом первое место в итальянском парламенте взяла праворадикальная партия «Итальянское социальное движение — национальное право». И да, слова «социальный» и «национальный» там оказались рядом совсем не случайно. Правые на волне недовольства набрали аж 27% голосов против 6% на выборах в 1987 году. Феерический успех, как бы иллюстрирующий возможность прихода новой волны правых в Европе — для этого просто нужно устроить масштабный кризис в экономике, приправить его небывалым коррупционным скандалом и полирнуть проигранной — а в том, что именно Италия от всего произошедшего совершенно точно проиграла, никто не сомневался — войной, и вот тебе пожалуйста.

Хорошо выступили одновременно и левые, демонстрируя поляризацию политического спектра. Ранее маргинальная «большевистская» партия «Пролетарская демократия», имевшая до этого жалких 2% голосов, на фоне прошедших событий вырвалась на второе место, получив 23%. Одновременно с ними 8% получила партия «Новые коммунисты», аккумулировавшая в себе часть «правых коммунистов» и «левых социалистов». Плюс улучшили свое положение выступающие с антивоенной повесткой зеленые — они набрали 9% голосов.

Еще 15% процентов набрали новые социал-демократы — часть бывших социалистов и «правых коммунистов» под новой вывеской, и остальные проценты разделились между целой россыпью новых политсил. А «Новый центр» совсем провалился и после предыдущих 34% получил только 7%. Остальные 11% распределились между всякими мелкими партиями разной направленности, и поскольку имелась в законе лазейка, позволяющая партиям, набравшим больше 300 000 голосов и выигравшим хоть один одномандатный округ, пройти в парламент, игнорируя обычный 4% барьер, там набралась целая россыпь сил самой экзотической направленности.

Но самое смешное было даже не в самих выборах, а в прямо сейчас идущей «коалициаде». Что правые нацики, что левые большевики никогда раньше не вылезали из своего электорального гетто и не участвовали в создании правительств, а сейчас сложилась такая политическая карта, что собрать большинство, исключив обе партии, оказалось просто невозможно. Математически.

Пока наиболее вероятной виделась коалиция большевиков, новых коммунистов и зеленых. Однако их совместных 40% и 272 кресел для формирования большинства явно не хватало, нужно было добыть где-то еще минимум 44. При этом социал-демократы — ястребино настроенные и ориентированные на НАТО и США — в данный кружок явно заходили очень плохо.

Второй вариант коалиции состоял из нациков, бывших христианских демократов и социал-демократов. Теоретически им даже хватало мест — опять же с привлечением кого-то из мелких, — но вот соединение в одной коалиции правых радикалов и левоцентристов выглядело еще более фантастическим, чем первый вариант.