— И гармонии... — говорю я, жуя куриное пармиджано, которое, кажется, действительно из Италии. Мне приходится сдерживаться, чтобы глаза не закатились от удовольствия. — Просто мурашки. Кстати, это божественно вкусно.

— Рад, что тебе нравится, — отвечает Том. — Я всегда прихожу сюда, когда бываю в городе.

Мы сидим в самом конце ресторана “Melograno”. На вид он скромный — простая керамическая посуда, старинная кирпичная кладка, — но по публике видно, что место не из дешёвых.

Все вокруг красивы и одеты в вещи, настолько дорогие, что на них даже нет показных логотипов. Никто не обратил внимания на Тома, но метрдотель без лишних вопросов провёл нас в отдельную комнату, и я сразу поняла: не впервые обслуживает знаменитость, желающую остаться незамеченной.

Том смотрит на меня с той же беззаветной нежностью, что и весь вечер, отпивая воду. Смотрит так, будто влюбляется.

— Гармонии и правда были нечто. Их голоса — будто инструменты, и когда они звучат вместе… это просто завораживает. Думаю, я слышу музыку по-другому, когда ты рядом.

Я не могу сдержать улыбку.

— Обожаю, как ты говоришь. Что ты сказал во время антракта?

Том качает головой. — Не помню.

Официантка подливает воду и зависает возле Тома уже третий раз за вечер. Кажется, вот-вот скажет что-то бессмысленное просто чтобы задержаться. Как ваш стейк, сэр? Хотите к нему танец на коленях? Она молода, красива, и я провожу пальцем по изгибу его большого пальца, пока она не понимает намёк. Мой.

— Роскошный, — напоминаю я, игнорируя её, пока она не уходит. — Ты сказал, что финал первого акта был роскошным.

Он смеётся, и я буквально таю в кресле.

— Но ведь так и было.

— Знаю. — Перед глазами снова вспыхивают алые лучи света, сопровождавшие трагичный финал, и по коже бегут мурашки, как в тот момент, когда Орфей пел. — Я никогда этого не забуду. Моё сердце навсегда разбито.

— Древние греки кое-что понимали о разбитом сердце.

— Как и Шекспир, и твоя подруга Нора Эфрон.

Уголки его губ изгибаются. — И на что ты этим намекаешь?

Я колеблюсь, решая, стоит ли быть честной.

Том не даёт мне отступить: — Говори.

— Ты просто подтверждаешь мою теорию, вот и всё.

— Про автоматы, значит?

— Посмотри на сюжет: Орфей любит Эвридику. Она не особо уверена, но он всё равно её увлекает...

— Некоторые сказали бы, что она была тронута его голосом и верой в лучший мир, — поправляет Том, делая глоток вина. — Но продолжай.

— Даже если так. К чему приводят её романтические решения? К вечности в Аду. А он остаётся без любимой женщины навсегда. Я пас.

— Я пас, — эхом повторяет Том.

Я понимаю, что он флиртует, но я решительно намерена доказать свою точку зрения.

— Я видела столько мюзиклов с похожим сюжетом. В “Однажды” — она убеждает парня бороться за его бывшую, верно? А потом сама влюбляется в него и вынуждена смотреть, как любовь всей её жизни уезжает в Нью-Йорк к какой-то безымянной женщине, пока она остаётся в Дублине — с ребёнком и пианино.

— Он подарил ей новую надежду, которой у неё никогда… — начинает Том.

— “Пробуждение весны”, — перебиваю я, вспоминая меланхолично-попсовую трагедию юности и боли. — Мельхиор убеждает Вендлу переспать с ним, и она буквально погибает.

Том усмехается: — Этот, боюсь, я не видел.

— “Вестсайдская история”. Самый мучительный из всех. К чему приводит риск Марии? Она отдаёт Тони своё сердце — и в финале плачет над его мёртвым телом.

— Этого я тоже не видел, — говорит он с серьёзным видом.

Мои глаза чуть не вылезают из орбит.

— Что?

Он смеётся, прежде чем мой ужас успевает укорениться.

— Шучу. Если правильно помню, смерть Тони приводит к миру между двумя вечно враждующими сторонами. В этом ведь сила их союза, не так ли?

— Да. Это прекрасно. Именно поэтому это мой любимый мюзикл — он разбивает меня на куски каждый раз. Я не говорю, что любовь нереальна или что она ничего не стоит. Я не какой-то скряга, машущий кулаком на подростков с сердечками в глазах. Я просто говорю, что это рецепт боли.

— Но ведь как и всё в жизни, — говорит Том. — Цикл природы: одно умирает — другое рождается. Ты чувствуешь этот подъём, эту лёгкость, это волшебство сердца — а потом оно тебя же и раздавливает, ломает тебе кости, ты зализываешь раны и живёшь дальше. Это как дыхание. Или как прилив и отлив моря.

Мозг Тома, наверное, самое завораживающее место на свете. Хотелось бы, чтобы он был похож на книжный магазин в несколько этажей, по которому я могла бы бродить целый день.

— Я понимаю тебя, — говорю я. — Просто это не для меня. Я бы предпочла не проводить вечность в аду — ни буквально, ни метафорически.

— Не стоит недооценивать ад разбитого сердца, — мягко отвечает он. — Редко в жизни чувствуешь что-то так остро, как тоску. Я ломал кости, и это болело меньше.

Я открываю рот — и тут же его закрываю. Он не сказал ничего конкретного, что могло бы меня насторожить, но теперь, когда я это заметила, не могу развидеть.

— Что?

— Ничего. — Узнавать о нём всё больше — почти наркотик. Каждый раз, когда открывается новый слой, будто выигрываешь джекпот. Кажется, я начинаю понимать азартных людей.

— Клем.

— Я же ничего не сказала!

— Да, но глаза у тебя слишком большие, чтобы что-то спрятать. Прямо увеличительные стёкла.

— Ладно. Может, в этом, собственно, и кроется твоя проблема?

Том поднимает обе брови. — Ломать кости?

Я цокаю языком, и он сдаётся: — Сердечные муки?

— Ты когда-нибудь слышал такую цитату: «Когда поэт пишет ей сонет — значит, он её любит. Когда поэт пишет ей двести сонетов — значит, он любит сонеты»?

— Ты думаешь, я люблю быть с разбитым сердцем.

— Нет. Нет, конечно, нет. — Я пытаюсь подобрать слова. — Что, если ты выбираешь женщин, которым не нужно ничего серьёзного, — я киваю на себя, что не вызывает у него ожидаемой улыбки, — или тех, кто, ты точно знаешь, просто использует тебя и выкинет — твоих этих ведьм-богинь. Может, ты получаешь удовольствие от этого чувства — от тоски, как ты сказал. От того, чтобы нырнуть в самую глубину человеческих эмоций, какой бы болезненной она ни была. Чтобы потом написать об этом.

— А, ну… Не скажу, что мне это нравится. Но я и не боюсь этой агонии, если ты это имеешь в виду.

Я не могу удержаться от смешка.

— Том, да ты бы бросил своё сердце в открытый блендер, лишь бы потом сотворить что-то гениальное из того, что вылетит наружу.

Том молчит, слегка растерянный. Красивая официантка подливает нам воды, и внезапно, наслаждаясь собственным остроумием, я чувствую себя ужасно.

— Боже… — вздыхаю я, опуская голову в руки. — Прости. Это было полное нарушение границ и к тому же…

— Графичное?

Я поднимаю взгляд — он не выглядит злым.

— Мне очень жаль. Я просто отвратительна на свиданиях.

Он берёт мою руку, отнимает её от лица и гладит большим пальцем.

— Всё в порядке. И, кстати, ты очень проницательная. Мне ужасно нравится, как работает твой мозг.

Он проявляет ко мне куда больше снисходительности, чем я заслуживаю.

— Просто я уже видела подобное.

— Твоя мама?

Мой тяжёлый вздох заставляет свечу между нами колыхнуться.

— Иногда мне кажется, она уже двадцать четыре года пытается заново разыграть тот самый распавшийся роман, надеясь, что на этот раз он сложится. Это самое мучительное — смотреть, как она снова и снова себя ранит.

— Тебе никогда не следовало собирать осколки за ней, — тихо говорит он. — Тем более, когда ты была всего лишь ребёнком.

Прежде чем я успеваю ответить, в нашу нишу сажают ещё одну пару. Они шепчутся над меню под ленивый джаз. И тут до меня доходит: при всех его рассуждениях о любви и разбитом сердце мы так и не говорили о его прошлых отношениях. Он знает всё про Майка — даже больше, чем мне хотелось бы. И, несмотря на это, Том не отгораживается. Я видела его интервью и знаю, как легко он умеет ставить границы. Решаю начать с безопасного: