Впервые за очень долгое время по венам пробегает разряд уверенности.

Я чувствую себя красивой.

Когда я выхожу из ванной, Молли переодевается в комбинацию из сетки и мини-платья прямо посреди переднего салона. Из-за распахнутых дверей автобуса доносится гул — вечеринка, судя по всему, уже в самом разгаре. Холлорана я нигде не вижу, и, заглянув к двери его каюты, не удивляюсь, что она, как всегда, закрыта. В груди что-то оседает. Мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу, прежде чем мы уйдём.

— Да чтоб тебя, Клементина, — протягивает Грейсон. — Где ты всё это прятала?

Он просто ужасен.

— Спасибо, — улыбаюсь я и хватаю сумочку.

— Нет, — резко обрывает Молли, втискивая ногу в платформенные ботинки. — Никаких сумок.

— Она портит весь образ, — добавляет Лайонел.

Я хмурюсь. — В ней мой телефон и кошелёк.

— Тебе не понадобятся, — говорит Инди. — Ты будешь с нами.

Грейсон протягивает руку, предлагая мне опереться, и я, вздохнув, принимаю её — только ради того, чтобы не свернуть себе шею на этих каблуках. На мне платье Молли, и даже в туфлях оно почти макси-длины. Мы спускаемся по ступенькам, и я осознаю, что сегодняшний вечер будет настоящим испытанием на координацию.

Как только автобус останавливается, я понимаю: Инди была права — я ещё никогда не видела ничего подобного. Хотя нет — я никогда не видела домов такого уровня. Настоящее произведение архитектуры: длинная извилистая дорожка через сад, освещённый низкими фонарями и усыпанный экзотическими растениями. Ретт Барбер — или кто бы тут ни жил, когда он в туре, — явно знает толк в ландшафте. По двору снуют официанты в смокингах с подносами, у подъезда суетятся парковщики, пытаясь рассортировать поток сверкающих спорткаров, припаркованных в два ряда.

Грейсон проводит меня в фойе. Внутри ещё сложнее осознать, что это частный дом: стекло, мрамор, арки под потолок, низкие диваны, всё как во дворце будущего. Тусклый свет, блестящие полотна современного искусства размером со стены, журналы-альбомы величиной с чемодан. И здесь вечеринка кипит вовсю — сотни людей, сверкающих бриллиантами. Я узнаю некоторые лица, но они мелькают так быстро, что память не успевает их уловить.

Ещё один момент Тото, мы явно не в Канзасе¹⁰, только без Тото — рядом лишь лохматый клавишник, прилипший к моему боку.

Грейсон тянет меня в затемнённую гостиную, освещённую точечным светом и пламенем в гранитном камине. Здесь гремит EDM — тот самый жанр, что любил Майк. Он бы стоял рядом, заставляя меня ждать, пока вот-вот упадёт бит. Музыка, под которую я никогда ничего не чувствовала. И, конечно, его любимая.

Я оглядываюсь, надеясь увидеть Инди и Молли, но их нигде нет. Тянусь за телефоном, чтобы написать им, и только потом вспоминаю, что оставила его в автобусе.

— Hors d'oeuvres? — предлагает мужчина, держа поднос с крошечными рожками, набитыми какой-то рубленой рыбой.

— Простите?

— Hors d'oeuvres, мисс?

Я моргаю, пытаясь сообразить, что он вообще сказал.

Грейсон усмехается, кладя руку мне на талию.

— Клементина, это значит закуска. Боже, ты такая милая.

Даже официант выглядит раздражённым от его тона.

— Нет, спасибо, — отвечаю я и, как только он уходит к более благодарным гостям, выскальзываю из-под руки Грейсона. — Мне нужно взять телефон из автобуса.

Он кривит губы, раскачиваясь под басы.

— Автобус уехал. На жилой улице нельзя стоять. Сальваторе вернёт его через час-другой, когда поедем в Портленд. Тогда и заберёшь.

— Но Молли и Инди...

— Они в порядке, — протягивает он, снова обнимая меня за талию. Тонкая ткань платья передаёт каждый отпечаток его пальцев на моей коже. Меня передёргивает, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться в бегство, плевать на каблуки.

— Я пойду за телефоном, — отчеканиваю я и выскальзываю из его хватки.

— Ладно, — раздражённо бросает он. — Увидимся позже.

Я вылетаю из этой гостиной. Мама всегда говорила: если мужчина вызывает у тебя неприятное чувство — доверься этому. И, чёрт возьми, рядом с Грейсоном эти красные флажки развеваются, как шатёр цирка. Я подумываю рассказать Джен, но что я скажу? «Он заставляет меня чувствовать, будто под кожей ползают жуки»?

В глубине души я знаю, что могла бы рассказать Холлорану. Он бы что-то предпринял — не знаю, что именно, но сделал бы. Представляю, как он шепчет «со мной ты в безопасности», и от этой мысли сердце делает сальто. Мне это чувство не нравится — почти так же, как и тревога, что вызывает Грейсон. Потому что это облегчение — когда я думаю о Холлоране. Когда воображаю, будто он на моей стороне. Сколько раз мой отец говорил маме, что не бросит её, если она оставит меня? Сколько раз мы обе слышали одно и то же от мужчин, которые потом разбивали ей сердце?

ОКСИТОЦИН, орёт мой мозг.

Я чувствую себя Золушкой, бегущей с этой нелепой вечеринки, придерживая подол слишком длинного шелкового платья, чтобы не запутаться в нём. Мимо рожков с рыбой, мимо облаков фальшивого смеха и удушающего одеколона — пока свежий летний воздух снаружи не заглушает какофонию музыки. Я вдыхаю аромат ночного жасмина и лимонной травы.

К сожалению, Грейсон был прав — туровый автобус исчез. Я глубоко вдыхаю. Похоже, мне предстоит длинная прогулка по этим улицам миллионеров в одолженных туфлях на каблуке, но выхода нет. Мне не хочется оставаться на этой вечеринке без Инди и Молли, и я не хочу бродить по этому глянцевому аду, пытаясь их найти. Можно было бы одолжить у Грейсона телефон, чтобы им позвонить, но лучше уж волдыри на ногах, чем ещё раз оказаться рядом с ним.

И, если быть честной, я надеюсь на повторение того, что случилось прошлой ночью в Атлантик-Сити. Спускаясь по садовой дорожке, я представляю, как открываю двери автобуса и вижу Холлорана в кресле, снова с книгой в руке. Может быть, он скажет, как я красива. Может быть, поднимется, возвышаясь надо мной, и подойдёт ближе…

— Клем?

Я оборачиваюсь, уверенная, что это галлюцинация. Но вот он — Холлоран. Стоит у подъездной дорожки, среди группы статных мужчин. Из круга выглядывает Инди.

— А вот и ты! — восклицает она.

Но я не могу отвести от него взгляда. Он смотрит на меня — прожигающе, с тем самым головокружительным жаром, будто кроме меня в мире больше ничего нет. Его взгляд скользит по моему телу — от плеч к талии, по чёрному шёлку, струящемуся у ног, и снова вверх.

— Ты выглядишь… захватывающе, — произносит он негромко.

Слова эхом бьют в голове. Захватывающе. Захватывающе. Захватывающе.

Откашлявшись, Холлоран добавляет: — Клем, это Ретт, а также Билл и Брюс из лейбла. Парни, знакомьтесь — Клементина. Она в группе.

И только теперь я осознаю, что стою перед самым Реттом Барбером. Он именно такой, какой и должна быть звезда кантри-стадиона, — киногеничный, с лёгким налётом богемности, словно в нём слились все участники Mumford and Sons.

— Очень приятно, — говорю я, а потом, обращаясь к Ретту: — Моя мама вас обожает.

— Только мама? — протягивает он густым теннессийским акцентом и поворачивается к Холлорану с шутливой ухмылкой. — Вот, видишь, теперь моя публика — одни мамы.

Холлоран громко смеётся, и этот смех настолько заразителен, что кажется, он светится в темноте.

— Мамы не так уж плохи. Меньше шансов, что они ворвутся в твою гримёрку, в отличии от подростков.

— Или пенсионеров… — добавляет Ретт с заговорщицким видом. — Помнишь Сан-Франциско?

Холлоран усмехается, вспоминая общее прошлое:

— О Сан-Фране не говорим… Не хочу вызывать Сатану этим вечером.

Ретт разражается смехом и хлопает его по плечу. Билл и Брюс тоже смеются — слишком охотно, лишь бы быть «в теме» с двумя главными звёздами лейбла. Но у Ретта и Холлорана есть нечто, чего не достаёт обычным смертным: врождённая харизма, тот особый ореол, что окружает по-настоящему страстных творцов с миллионами поклонников.