— Разве любовь не самое сладкое, что есть на свете? — поёт Том. — Моя малышка — самое сладкое, что есть на свете.

Он меняет слова ради меня.

Он смеётся, глядя, как я качаюсь в такт, и вся группа поёт изо всех сил — как дети на заднем сиденье машины, с опущенными окнами, когда впереди друзья и ужин у родителей. И пусть мы знаем, что до конца осталось всего несколько минут — мы счастливы.

Я опустошена и свободна. Я в любви, от которой всю жизнь пряталась. Я лечу без парашюта, и ветер в ушах звучит, как гармония. Не знаю, падаю ли я насмерть или лечу на крыльях, о которых не подозревала.

Песня заканчивается, сердце бешено колотится — и нас зовут на сцену.

Несмотря на бурю в душе из-за Тома и того, что будет, когда пробьёт полночь и наши отношения снова превратятся в тыкву, наш финальный концерт захватывает дух. Bowl — потрясающее место: свет, последние отблески заката, акустика.

Группа играет так, как я не видела никогда, и я не могу не подумать — может, всё дело в том волшебстве, что принес Том, когда присоединился к нашему вокальному разогреву. В том, как он поделился с нами своим голосом. Мы все — одно дыхание, один ритм.

Публика сегодня не больше, чем на прошлых стадионных шоу, но будто подключена к генератору. Восторг и изумление исходят от них волнами. Они не перестают двигаться ни на секунду. Под цветными прожекторами Bowl они похожи на стаю сверкающих рыб, колышущихся под разноцветным морем света.

Они визжат, когда Том снимает кожаную куртку или распускает волосы — а он только смеётся, отвечает шутками, дразнит их, высовывает язык, вызывая восторженные стоны. Он играет, как будто родился для этого — топает, хлопает себя по груди, поёт душой.

И вот — последняя песня последнего концерта. Конец самого великого приключения в моей жизни. И я могу только наслаждаться каждой минутой и не пытаться удержать ускользающее время.

Когда зазвучали аккорды, я собралась. Кара и Том — старые друзья. Если он всё ещё не отпустил её, я ничего не смогу с этим сделать. Если отпустил — нет причин, по которым мне должно быть больно смотреть, как они поют вместе любовную песню. Даже если это наша песня. Та, что мы с ним исполняли почти каждый вечер на протяжении шести недель, пока я, к собственному ужасу, влюблялась в него.

Я взрослая женщина. Я не стану плакать из-за его прошлых чувств.

Кроме… именно это я и делаю.

Кара Бреннан выходит на сцену, словно кельтская богиня с акриловыми ногтями и бокалом красного вина, и поёт свои куплеты так, будто именно она всегда должна была исполнять эту песню. Это её песня — и это чувствует каждый: публика, группа, я. Она поёт слова Тому так, будто боль в них всё ещё свежа, как в тот день, когда она писала их для него.

Пепел не чувствует боли, и мой малыш — такой же, как он. Сквозь ржавчину, культы и огрубение я несусь на прихоти своего милого.

Это не просто музыка — это поэзия. И она поёт её как поэзию. А я всё это время пела ради того, чтобы прочувствовать верхние ноты, чтобы пульс ускорился, чтобы кайф от сцены разлетелся по телу, как фейерверк. Я актриса мюзикла, а не автор-исполнитель — и сейчас эта разница режет, как нож.

Но слёзы катятся не из-за этого. А из-за того, как он смотрит на неё. Из-за боли в его глазах. Том смотрит на Кару так, как люди непроизвольно проваливаются в воспоминание, от которого всё ещё болит. Он там, с ней — в тот момент, когда всё пошло не так.

А Кара смотрит на него в ответ — прохладно, с тихой грустью, как тень прежней любви. Эта утончённая фатальная красавица целовала его, засыпала в его свитере, знала вкус его ладоней. А потом всё закончилось. Мой желудок превращается в свинец.

Это будто призрак Рождества из будущего поёт передо мной, разрушая мою любимую песню. Всё, чего я боялась, вдруг воплотилось прямо перед глазами.

И я не знаю, смогу ли я продержаться на сцене ещё хоть минуту. Это чувство — жгучее, точащее изнутри, — именно та боль, от которой я двадцать четыре года старательно спасалась. Одиноким, циничным трудом. И ради чего?

И вдруг я уже не здесь. Я снова в нашей кухне: сижу, поджав колени, напротив мамы, которая рыдает, уткнувшись в мороженое. Она плачет, как актриса в кино — тушь по щекам, крик, размытые слова. И всё это — из-за моего отца. Мужчины, которого она не видела больше десяти лет.

Поздняя ночь. Какой-то парень, с которым она встречалась всего пару месяцев, внезапно ушёл — слишком много багажа, сказал он, когда мама снова почувствовала себя плохо. Из-за него она пропустила премьеру Кабаре, где я играла Салли Боулз. И её рыдания, её отчаяние были не о том, что она подвела меня, не о том, что мне снова придётся собирать её по кускам, а всё о том же человеке — о моём отце, который забрал у неё всё будущее, когда ушёл.

И, может, тогда я не осознавала этого, слишком сосредоточенная на том, чтобы помочь — уложить её в постель, проверить таблетки, удалить номер этого нового из телефона, — но где-то глубоко внутри я поклялась: я не стану такой, как она.

И вот я. Вся в слезах, на сцене. Из-за мужчины.

Мне нужно уйти.

Песня заканчивается под бурные аплодисменты. Я не слышу ни звука.

Мы выходим на поклон всем составом, и я успеваю сойти со сцены прежде, чем Том заканчивает своё прощальное слово — благодарит Кару и группу за лучший тур в жизни, Лос-Анджелес за феноменальную публику и прекрасные голосовые связки.

Я иду, не видя дороги, лавируя между техниками и звукорежиссёрами, которые уже разбирают аппаратуру. В голове одна мысль: добраться до гримёрки и взять себя в руки. После этого я поговорю с Томом. Расскажу всё, что чувствую. Он поможет мне разобраться.

Я уже почти у двери, когда за спиной слышу: — Клементина, можно тебя на минутку?

Чёрт. Я быстро вытираю глаза, но понимаю — бесполезно, всё лицо красное и пятнистое.

— Да, — выдыхаю, оборачиваясь.

— Господи, — фыркает Джен. — Идём со мной.

Я оглядываюсь по коридору. Том, должно быть, уже спустился со сцены. Мне нужно его найти. — На самом деле, может, встретимся на вечеринке?

Джен не улыбается. Обычно у неё хоть дежурная ухмылка, но сейчас лицо каменное — и я понимаю, что выбора у меня нет.

— Нет, — отвечает она.

Джен ведёт меня по менее оживлённому коридору, потом по ещё более тихому.

— Куда мы идём? — спрашиваю я.

Джен не отвечает, только жестом велит следовать за ней в какую-то комнату. Она закрывает за нами дверь и щёлкает выключателем. Комната пахнет горячим пластиком и гудит, будто живая. Огни мигают со всех сторон, и я понимаю, что у меня раскалывается голова.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Что это было там, на сцене?

— Прости. — Мой взгляд падает на сапоги до колен. — Думаю, конец тура просто дал о себе знать.

Когда я поднимаю глаза, она выглядит совершенно не впечатлённой.

— Думаешь, я добилась всего, что у меня есть, веря в такую чепуху?

— Прошу прощения?

— Клементина. Ты умная девочка, но позволь дать тебе совет. Между тобой и Томом Холлораном ничего не будет.

Её слова будто удар в горло.

— Что?

— Он один из самых успешных музыкантов нашего времени. А ты для него… просто интрижка, боюсь. — Она аккуратно заправляет выбившуюся прядь за ухо. — И притом одна из самых проблемных. После Остина я была в шаге от того, чтобы снять тебя с тура. Ты знаешь, сколько усилий мне стоило, чтобы TMZ не выложили фотографии, которые им удалось сделать?

По спине пробегает ледяной холод. Я не могу вымолвить ни слова.

— Окровавленный Холлоран покидает Dime a Dozen с таинственной блондинкой. Представляешь, что бы это с ним сделало?

Уничтожило бы. Его худший кошмар.

— И не заставляй меня начинать про Молли...

— Молли?

— Ты же видела, как она отреагировала на дуэт.

— Это ты дала мне эту возможность.

— Ну, я ведь не знала, что вы спите вместе, правда?