— Ты? В Mario Kart?

— Я живой мужчина, я играю в видеоигры. — Его большой палец скользит по коже моего предплечья. — Мы можем вообще ничего не…

Когда я прижимаюсь губами к его губам, наши вздохи сливаются в унисон. И это так по-нашему. Его — низкий, чуть мучительный. Мой — почти писк, смесь удовольствия и неожиданности.

Никаких робких поцелуев, никакого осторожного танца языков. Стоит моим ладоням подняться к его челюсти — и мы вспыхиваем.

Он лижет и играет, неуклюже и дразняще. Никогда прежде я не чувствовала ничего подобного — поцелуй, полный безрассудной страсти, от Тома Холлорана. Его поцелуи, как и его музыка: страстные, продуманные, разрушительные.

Но в этом поцелуе есть нечто новое. Будто мы оба понимаем, что стоим на краю чего-то огромного. Выше любого утёса или моста. Этот поцелуй ощущается как падение на сверхзвуковой скорости сквозь стратосферу.

Выдох Тома — низкий, хриплый, когда я задираю его футболку. Это трудно сделать, сидя у него на коленях, когда наши лица соприкасаются, а мои волосы падают, словно занавес, скрывая нас обоих. Он легко усаживает нас, и я вновь осознаю нашу разницу в росте. Живот делает сальто. Он такой огромный.

Том стаскивает футболку через голову одним быстрым движением. Тем небрежным способом, каким это делают мужчины, — и у меня пересыхает во рту. То, что открывается под ней, даже лучше, чем я помнила с тех пор, как видела его тогда, недели назад, в том коридоре в Роли. Длинный, сухощавый торс и рельефные руки. Ничего супергеройского, без излишней показной мускулатуры. Я каждый раз поражаюсь, когда осознаю, что он настоящий. Осязаемый. Что он здесь. А эти жилистые руки — сильные, тёплые — обнимают меня, будто я хрупкий груз, который нужно беречь.

Том прижимает губы к моей шее, оставляя горячие поцелуи на чувствительной коже под ухом и в центре горла. Я вплетаю пальцы в его волосы — их мягкая густота сводит меня с ума.

Наверное, ему неудобно — я на его коленях, руки на его голове, а он тянется, чтобы коснуться губами моего плеча. Поэтому он опускает меня на кровать таким простым, уверенным движением, что я чувствую себя как салфетка за ужином — сложенная и развернутая так, как ему хочется.

— Ты сильный, — бормочу я.

Я нервничаю, и знаю, что он это понимает.

Том только смеется в моё плечо, его губы спускаются всё ниже и ниже... Его рот находит мою грудь, он даже не останавливается, чтобы поднять мою майку. Обводит языком мой упругий сосок, и тепло его дыхания заставляет моё сердце забиться чаще. Звук, который вырывается из моих губ, непристойный. Но Том не отступает. Он сосёт меня через хлопок, пока я не чувствую себя как воздушный шар, который вот-вот лопнет, а затем проводит большим пальцем по болезненному месту. Я извиваюсь от удовольствия, отчаянно жажду какого-то контакта.

Когда он щиплет меня, я по-настоящему стону, и этот звук, кажется, вызывает у него похожий стон. Он не останавливается, лаская мою грудь, поклоняясь моим маленьким сиськам через майку. Я без стеснения трусь о его бедро, но этого явно недостаточно.

— Думаю, я только что забеременела от твоей майки, — скулю я.

Том прерывает свои ласки, чтобы уткнуться лицом в мою шею и рассмеяться. — Чёрт, Клем, — говорит он, поднимая голову, чтобы вдохнуть воздух. — Ты не можешь так говорить.

— Мне нужно больше, — говорю я ему, как никогда серьезно. — Пожалуйста. Мне больно.

— Детка. — Его глаза темнеют. — Я позабочусь о тебе, клянусь.

— Ты такой медленный. — Я почти готова сбросить с себя свои счастливые джинсы и дать себе то освобождение, которого так жажду.

Но Том только запускает руку под мою майку, кончиками пальцев поглаживая кожу моих ребер, нижнюю часть груди. Это успокаивает, но и дразнит меня еще сильнее.

— Расслабься, ладно?

Когда он так говорит, то выглядит таким могущественным. Его голос низкий, с убаюкивающим тембром. Я киваю, смирившись. Но, похоже, мои мольбы не остались полностью неуслышанными, потому что Том снимает с меня майку через голову.

Он выглядит так, как будто его ударили тупым ножом. И издает звук, похожий на удар. — Ты идеальна, — слабо произносит он. — Я едва могу это вынести.

Затем он снова опускает рот на мою грудь, его грубая борода приятно скользит по чувствительной коже. Я пытаюсь дышать. Он целует мою кожу так мягко и медленно, как только могу себе представить, каждый укус и поцелуй — это волна удовольствия, пронизывающая меня до глубины души. Я не могу терпеть ни минуты больше и стону, выгибая бедра. Том ворчит и гладит моё бедро рукой, как будто хвалит меня за мой развратный стон. Как будто говорит: Видишь? Ты можешь это выдержать...

Я практически обхватила его торс — руками и ногами — и чувствую, как он твёрд под джинсами. Несмотря на все мои страхи, худшие из которых неописуемы в своей неоднозначности — я практически напеваю. Том тоже борется с отчаянной, голодной потребностью. Я не одна — он хочет этого. Он хочет меня.

Я просовываю пальцы между нами и нахожу пуговицу своих джинсов. Том целует мой живот, ниже пупка и над тазобедренным суставом, когда понимает, что я почти спустила штаны до середины бедра.

— Не сегодня.

— Они не вернутся ещё как минимум час, — вздыхаю я, когда его язык скользит по моему животу.

Глаза Тома горят, когда он смотрит на меня. — Мне понадобится гораздо больше времени, чтобы сделать с тобой всё, что я хочу.

— Сделай это сейчас, — прошу я.

Его горящие глаза не меняются, но он не может скрыть улыбку. — Тебе придется научиться терпению.

— Я американка, — говорю я, стягивая джинсы и обнажая цветочные трусики с бантиками. — Мы фанаты мгновенного удовлетворения.

Том, кажется, вот-вот снова рассмеётся, но мой почти нагой вид сбивает его с толку. Его взгляд прожигает каждый дюйм моей кожи. Его руки скользят по моим бёдрам.

— Господи Иисусе.

Я дрожу. — Это просто ноги.

Самая глупая вещь, которую я когда-либо говорила. Господи, помоги мне, когда я снова открою рот в присутствии этого мужчины.

— В тебе нет ничего простого.

И я вижу это в его глазах — взгляд благоговения, поклонения. Ослепляющего, белого, почти священного желания. Он выжмет из меня всё и заставит молить. Он из тех, кто любит мучить себя — это слышно в его музыке — он гурман боли, человек, что с наслаждением вгоняет лезвие глубже.

Мой взгляд цепляется за его джинсы, всё ещё сползающие ниже линии трусов… и я даже не думаю — просто толкаю его на спину и стаскиваю джинсы. Он смеётся, и я знаю: он легко мог бы меня остановить — ведь он как пантера, а я всего лишь фантик, подхваченный ветром и оставленный нерадивыми туристами. Но он не останавливает. Позволяет мне двигать его, тянуть за руки и ноги, и я тоже смеюсь — над собственной решимостью раздеть этого мужчину. Мне бы стоило стыдиться, если бы нам не было так весело.

— Ага, — выдыхаю я, когда наконец побеждаю, и Том Холлоран лежит подо мной, одетый лишь в чёрные трусы, под которыми едва скрывается угрожающее выпуклое доказательство моей победы.

— И что ты сделаешь со своим труднодобытым трофеем? — его голос хриплый, с рычащими нотками, и я понимаю, что ничего не выиграла. Он просто позволил мне победить.

Это почти порочно — то, как я на него смотрю. Он словно древнегреческий бог с этой своей мифической шевелюрой, телом Аполлона и грубой бородой. Я даже не могу смотреть на его руки — на то, как нежно они касаются моей кожи. Если подумаю об этом — упаду в обморок.

— Помнишь, что я говорила про мгновенное удовлетворение? — мурлычу я. — Сейчас покажу, из-за чего весь этот шум.

Я снимаю с него нижнее бельё. При виде его члена у меня пересыхает во рту. Он огромный, как я и предполагала, но все равно — это шок. Тёплый, бархатистый и такой твёрдый, что, кажется, болит.

— Клементина.

— Могу я прикоснуться к тебе?

Он кивает, сопровождая это грубым выдохом, когда я провожу пальцами по его длине и наблюдаю, как он дёргается. Когда я делаю это снова, маленькая капелька влаги на кончике его члена стекает по боковой стороне. Однажды я решила заставить его умолять меня, как делала это раньше, но не сегодня. Я слишком нетерпелива. После всех этих недель мимолетных взглядов, целомудренных поцелуев и тихого желания я жажду увидеть его в совершенно необузданном виде.