И этот поцелуй…

Этот поцелуй не имеет ничего общего с первым.

Это медленное, неумолимое падение в эйфорию. Это его язык, безжалостно скользящий по моему, пока я не срываюсь на стон. Это его ладони, охватывающие мой живот, поднимающиеся выше — к рёбрам, к груди, — пока большие пальцы не встречаются над пупком. Это мои пальцы, запутавшиеся в его волосах, ласкающие резкие линии его подбородка, изучающие каждую черту его лица, губ и тела — на случай, если когда-нибудь я соскучусь по нему так, что станет больно дышать.

Это больше, чем я могу вынести. Я пытаюсь оттолкнуться от него, чтобы собраться с мыслями и успокоиться, но он хватает меня за руку, жадно скользя большим пальцем по моей ладони и между моими раскрытыми пальцами, пока мой выдох не превращается в молящее гудение.

Он приоткрывает мои губы рукой, обхватившей челюсть, и проводит языком по нижней губе, а затем по подбородку и шее. И под моими тонкими одолженными боксерскими трусами Том болезненно тверд. Я чувствую, как его длина напрягается и утолщается под молнией.

Когда он снова захватывает мои губы, я задаюсь вопросом, осознает ли он, что прижимает меня взад-вперед по своей эрекции. То, как он притягивает меня к себе за бёдра, кажется почти бессознательным. Но каждое жесткое прикосновение, пока мои колени раскинуты по обе стороны его колен, пронизывает меня пульсом неописуемого удовольствия. Я мокрая. Я задыхаюсь.

Эта старая машина уже слишком мала для него, а со мной сверху мы практически акробаты. Он едва может дотянуться руками до моей шеи, не пробив локтем окно. И всего через минуту, когда я прижимаюсь к нему поближе, мой ушибленный локоть ударяется о сиденье позади него, и я вскрикиваю от боли.

— Ушиблась? — Он задыхается, его губы опухли от того, как я их терзала.

Я качаю головой, прежде чем снова прижаться к нему в поцелуе. Я буду целовать Тома Холлорана, пока мы не обезвожимся. Пока нам не понадобятся капельницы из-за потери жидкости. Он проводит руками по внешней стороне моих бёдер, пока они не скользят под боксеры и не находят мои трусики. Когда его пальцы касаются бантиков по обеим сторонам, я таю в его руках. Но он не заходит дальше кожи моих бедер.

Мои соски так напряжены, что я уверена, он чувствует их не только через мою футболку, но и через свою. Я опускаю рот к его шее и вдыхаю запах морской соли и чистого лосьона после бритья с его кожи. Он пахнет потрясающе — более мужски, чем все другие мужчины вместе взятые. Я вдыхаю его запах, как наркоманка, и провожу руками по его бицепсам и шее, лижу его подбородок...

— Клементина. — Он вздрагивает. — Помедленнее.

Когда я отстраняюсь, он выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Он шевелится подо мной — наверное, пытается скрыть болезненно напряжённую эрекцию, — но этим движением лишь сильнее прижимается к жару между моих бёдер. Я срываюсь на всхлип, не отводя взгляда.

Его ногти врезаются в кожу моих бёдер. — Иисус, чёрт…

Я киваю, не в силах вымолвить слово, прикусывая нижнюю губу.

— А как же терпение? — почти рычит он. Этот звук я уже слышала — когда он поёт.

— К чёрту терпение, — выдыхаю я. — Поцелуй меня.

Он слушается, но сдерживается. Его губы касаются моих — мягко, бережно.

— В Нью-Йорке, — шепчет он в этот поцелуй, — в наш выходной… позволь мне сводить тебя на свидание.

Я не понимаю, что во мне откликается на эти слова отвращением. Почему я могу хотеть целовать Тома сутками, копаться в его удивительном уме, слушать, как он поёт — как жаворонок, играет — как бог с лирой, смеяться с ним, вдыхать его запах дождя, но не могу вынести самой мысли о свидании.

В Черри-Гроув я хожу на свидания постоянно. Позволяю маме и Эверли сводить меня почти с кем угодно. Но услышать это от него... Это слишком. Слишком серьёзно. Слишком рано. Это билет в один конец — к очередной потере, я просто знаю.

Том, кажется, видит, как всё это отражается на моём лице. Он убирает с него мои, наверняка взъерошенные, волосы, заправляя прядь за ухо.

— Тише, девочка, — говорит он, словно я лошадь, вставшая на дыбы. — Забудь, что я сказал.

Но я не могу забыть ничего, что связано с ним. Он уже вписан в меня неизгладимыми чернилами.

— Да, — выдыхаю я наконец. — Я бы с удовольствием.

Хотя я и чувствовала, что по моему виду отчётливо понятно, чем я занималась, никто из участников группы и глазом не моргнул, когда мы с Томом влетели в гримёрку за несколько минут до выхода на сцену. Том быстро извинился перед всеми — без лишнего пафоса, без эго — и в ответ получил дружное «бывает», прежде чем мы вышли на сцену и отыграли для Портленда так же, как и везде: на полную. Только Грейсон не удержался от гадкого комментария, пока мы подключали микрофоны, — мол, откуда у меня синяк на локте и не бьёт ли Том женщин, когда напьётся. Я едва сдержалась, чтобы не влепить ему пощёчину.

Как и ожидалось, Джен — совсем другое дело. После концерта она выгоняет всех из комнаты, чтобы поговорить с Томом с глазу на глаз. По складкам на её обычно безупречном лбу я сразу понимаю — ему сейчас влетит. Получит словесную взбучку от Джен Гэблер, защищая мою пьяную, саморазрушительную задницу. Если это не ухаживания, то я не знаю, что.

— Мне так, так, так жаль, Клементина, — сокрушается Инди, когда мы бредём через высокую траву возле площадки. Не успеваю сделать и шага, как она обнимает меня, раскачивая из стороны в сторону. — Джен орала на меня из-за какой-то катастрофы в Инстаграме, потом я побежала за жёстким диском в другой автобус, а водитель сказал, что все на месте, ведь Молли была в твоём автобусе, и я подумала, что ты с ней, и…

— Инди… — я осторожно выскальзываю из её объятий. — Всё в порядке. Я вас ни в чём не виню.

— Слава богу. — Она прищуривается. — Но если бы винила, я бы заслужила.

На моих губах появляется улыбка.

— Но я не виню.

Воздух пропитан солью у моря и залит щедрым светом урожайной луны. Молли идёт рядом, молчит, но по тому, как она непривычно закусывает губу, я понимаю — что-то её гложет. Мы уже почти у автобуса, где-то неподалёку толпа фанатов всё ещё орёт под сценой имя «Холлорана», когда Молли вдруг останавливается.

— Прости и меня.

Инди удивлённо смотрит на неё.

— За что? — спрашиваю я.

Молли скрещивает сначала ноги, потом руки — будто всё тело протестует против признания. — Я бросила тебя и пошла целоваться с Питом.

— Я сама виновата, что нажралась. На самом деле, я вам всем должна спасибо, что не сдали меня группе. И Конору тоже.

Глаза Молли — кошачьи, свирепые, подсвечены лунным светом. Когда она смотрит прямо на меня, кажется, будто колдунья.

— Если честно, я тогда всё ещё злилась из-за дуэта. Но я слышу, как ты поёшь каждую ночь… Твой голос лучше подходит. Это просто безумие.

От неё это значит больше, чем я ожидала. Молли не из тех, кто разбрасывается комплиментами. И уж точно не делает их ради приличия.

— И даже если бы не так, — добавляет она, — мне не следовало бросать тебя одну. Особенно в таком состоянии. Так друзья не поступают. Так что… извини, по-настоящему.

Инди подходит ближе. — О, Молли…

— Всё нормально, — отмахивается та, потом смотрит на меня. — Главное, что мы в порядке?

Я хочу обнять её, но не уверена, как она воспримет.

— Мы определённо в порядке.

— Отлично. — Удовлетворённая, Молли снова идёт вперёд по траве к парковке, где ждут автобусы.

— Вот это было ново, — шепчет мне Инди.

И действительно — ново. Не только то, что я впервые увидела уязвимую Молли, но и то, что она решилась показать эту сторону, чтобы всё исправить. Где-то по дороге эти женщины стали для меня чем-то большим, чем просто новыми подругами.

И хотя в основном от этой мысли у меня внутри тепло и уютно, как от детских воспоминаний о дружбе, есть и лёгкое покалывание вины, будто пылинки в солнечном луче. Почему я до сих пор не рассказала им правду о Томе и обо мне?