— Так приятно познакомиться, — говорит она с тем же певучим ирландским акцентом, что у Конора и Тома, только выше, звонче — как у Динь-Динь. — Томми очень тепло о тебе отзывался.

— Прекрасно, — отвечаю я. Смотреть на неё почти больно. — То есть… спасибо.

Саундчек всё только усугубляет, потому что она добавляет к этой феерии солнечных щёк и сияния ещё и сокрушительно красивую музыку. Если мне когда-нибудь захочется впасть в меланхолию на какой-нибудь придорожной станции, размышляя о тщетности человеческого бытия, я точно включу её песни.

После пары композиций делаем перерыв, пока Конор помогает Габриэлю с бриджем Heart of Darkness. Я ухожу к краю сцены, чтобы оглядеть вид. Том ставит локоть мне на голову — новый жест, который он полюбил из-за нашей разницы в росте.

Он выглядит невыносимо красиво в круглых очках и своём фирменном джинсовом пиджаке. Его присутствие возвращает мне рассудок. Я делаю глубокий вдох — сегодня мы поговорим, и всё будет хорошо. Воздух тёплый, но не душный, пропитан запахом свежескошенной травы и оранжевых маков, что покрывают горы вокруг.

Hollywood Bowl — легендарное место. Амфитеатр под открытым небом, встроенный в холмы, словно в раковину. Со всех сторон поднимаются склоны, и при этом сцена остаётся одновременно камерной и грандиозной, а небо над ней — чистое, как стекло. Лазурь постепенно тает в мягко-розовый вечер. Ярко, ослепительно, волшебно...

— Это ты.

Я поднимаю взгляд: Том указывает на небо, залитое акварельным светом.

От его простых слов глаза наполняются влагой. Он смотрит на этот пейзаж — и видит во мне то же самое.

Я качаю головой, не в силах вымолвить что-то столь же точное. Замечаю, как мягко ветер треплет завитки его волос.

— Ты заходила в гримёрку?

Да. И нашла там Claritin — противоаллергическое, лежащее рядом с коробками его любимого чая. Я глубоко вдыхаю пахнущий пыльцой воздух. Не чихаю.

— Не хотела говорить, но я вообще-то девочка по Zyrtec.

Том разражается смехом. Это — лучший звук на свете. Я бы хотела записать его на свой «островной» альбом.

— Я внесу это в райдер, — говорит он, все еще смеясь.

— Я шучу. Всё было идеально и так трогательно, — я утыкаюсь лицом ему в бок.

— Barry's и Claritin. Мы с тобой — та еще парочка.

Я тоже об этом подумала. Райдер — список всего, что артист хочет видеть в гримёрке на каждом концерте, обычно у знаменитостей включает дорогое вино и конфеты, специально привезённые из какой-нибудь парижской лавки. Но сомневаюсь, что большинство музыкантов просят чай Barry's и упаковку Claritin. Вместе мы с Томом напоминаем одну старушку с заложенным носом.

Остаток саундчека проходит без сучка и задоринки. Когда Конор берёт первые аккорды If Not for My Baby, я выхожу к краю сцены — и, конечно же, вижу Кару, делающую то же самое.

Ну конечно.

Вот зачем она здесь: чтобы спеть их песню вместе. Я отступаю назад, на своё место рядом с Молли, и благодарна, что никто не обратил внимания на мою ошибку.

Но Кара не поёт ни одной ноты, и я, как глупый ребёнок, на секунду надеюсь, что она собирается уступить мне. Но жизнь — это не мюзикл, и я мысленно ругаю себя за то, что влюбилась и стала одной из тех дур, у которых возникают такие мысли. Вот, детка, представляю, как она говорит. Эта песня ваша. Спойте её вместе. Она для вас. Отвратительно глупо.

— Похоже, у нас уже есть зрители, — говорит Кара в микрофон, так что девушки-подростки с плакатами у ворот слышат её. — Может, подождём до вечера, Холлоран? Без репетиции?

Том пожимает плечами. — Я всё ещё помню, если ты помнишь.

Глаза Кары — такие, от которых пробегает холодок по коже, — вспыхивают, когда она смотрит на него. — Как там говорится? Первую любовь не забывают?

Я сжимаю микрофон и глотаю комок горечи.

— Я знаю, в прошлый раз, когда я вытолкнула тебя из зоны комфорта, всё прошло не очень удачно, — начинаю я, вспоминая, как уговаривала его прийти с нами в Dime a Dozen. Зубы Тома так сильно сжимаются, что я слышу это, и не могу понять — он просто нервничает или думает о той ночи и о том, что случилось с Грейсоном. — Но можно я кое-что предложу?

— Валяй.

Я почти готова отказаться от всей этой затеи. Он и так выглядит несчастным, я не хочу усугублять. Но в то же время знаю — если не попробую помочь, потом буду жалеть.

— Может, тебе было бы легче, если бы ты провёл время с группой перед выступлением, а не сидел здесь один? Напомнил себе, что тебе вообще нравится в этих концертах? То чувство единства, о котором ты говорил в Центральном парке?

Гримерка Bowl залита тёплым светом бумажных фонарей и открывает завораживающий вид на другую сторону гор. Но в этой комнате, где Том укрылся, нет окон, а на зеркале не хватает пары лампочек. Я пришла сюда, чтобы наконец признаться в своих чудовищных чувствах до концерта, но его сегодня не отпускает тревога — не время.

— В тишине и покое есть утешение, — говорит он, зажмурившись. — В изоляции.

Он выглядит примерно так же спокойно, как человек, которого везут на экстренную операцию.

— Без проблем. Останемся здесь, — говорю я.

Но когда Том открывает глаза, в них есть какая-то неожиданная печаль.

— Я даже не знаю, зачем от них прячусь.

Я наклоняюсь вперёд, сидя напротив, стараясь быть осторожной.

— Тревога — штука личная. Может, тебе просто слишком уязвимо показывать это им?

Том прищуривается, глядя на мигающую лампу и облупленные обои. Этой комнате, похоже, лет шестьдесят.

— Я ведь эксперт по избеганию близости, — добавляю. — Если вдруг не знал.

Это вызывает у него слабую улыбку.

— Может, ты просто не хочешь, чтобы они видели тебя таким?

Через секунду Том поднимается, нахмурившись, и проводит рукой по бороде. — Бесполезно, — бормочет он.

Я тоже встаю и иду к двери — во мне борются тревога и радость.

— Почему бесполезно?

Он бросает на меня взгляд и говорит: — Они уже видели меня всего. Они знают, какой я, когда я с тобой.

Он уходит раньше, чем я успеваю собрать обратно осколки своего сердца. Когда догоняю его, он уже входит в гримерку, где группа распевается.

Зубочистка у Рен чуть не падает изо рта. — Томми?

Щёки Тома розовеют. — Добрый вечер всем.

— А вот и он, — говорит Конор, хлопая друга по плечу.

— Смотрите-ка, — мурлычет Молли, — папочка вернулся домой.

Габриэль кривится, и это вызывает у меня и Инди сдержанный смешок. Наблюдать, как новые люди реагируют на Молли — отдельное удовольствие.

— Только не спешите радоваться, — бормочет Том. — Я всё ещё могу упасть в обморок прямо на вас. — Но он светится, и моё сердце делает кульбит. Эти люди — тоже его семья, пусть проблемы с индустрией и отдалили их друг от друга.

— Что сегодня разогреем? — спрашивает Конор.

Обычно мы начинаем с бодрых старых хитов вроде Ain't No Mountain High Enough или с акустических каверов на Daft Punk и Calvin Harris.

— У меня есть вариант, — говорит Том. Конор улыбается, и Том начинает напевать — низко, с душой, нараспев. Его глаза мягко закрыты. Я узнаю мелодию мгновенно.

— Голубоглазый мальчик встречает кареглазую девочку, — поёт он.

И я мысленно переношусь в наш номер в автобусе, где за окном над озером Мичиган тает мандариновый закат, а он рядом — в спортивных штанах, с гитарой, тихо напевает у моего уха.

Молли и Конор подхватывают. Потом я, Рен и Габриэль. Даже Пит с Лайонелом начинают хлопать в ладоши. Улыбка вырывается из меня, как солнце из-за тучи. Припев накрывает всех нас, и Том ловит глазами каждое моё движение. Каждый вдох. Каждый хлопок. Каждый звук из моих лёгких.

Его голос течёт мягко, естественно, переплетаясь с нашими. Низ Рен, виртуозные переливы Молли. Этот момент — как глоток чистого воздуха в горах. Как дождь в ушах.

Он сияет. Он живой. Он возвышен. У меня выступают слёзы.