В нос бьёт лёгкий запах табака. Я опускаю взгляд и замечаю, что и Брюс, и Холлоран курят.

— Не верю, что ты куришь, — шепчу я.

— Отвратительно, правда?

Если честно, это выглядит чертовски привлекательно. Но, боюсь, он мог бы сказать, что ест сырые луковицы, как яблоки, и я всё равно среагировала бы так же. Поэтому лишь пожимаю плечами.

Ветер играет его свободными прядями, он затягивается — грешно красиво — потом бросает сигарету на землю и гасит её каблуком. Дым клубится из его ноздрей в тёплом ночном воздухе.

— Я тебя искала, — говорит Инди. — Куда вы с Грейсоном подевались?

— О, никуда, — отвечаю я уклончиво. Потом расскажу ей, насколько мерзким он был, когда останемся наедине.

Инди тут же отвлекается на вопрос к Ретту о его новом альбоме, и пока они разговаривают, Холлоран чуть поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются — и сердце делает сальто.

— Весело? — спрашивает он тихо. Его прежняя лёгкость куда-то исчезла.

— Безумно, — вру я.

Он напрягает челюсть.

— С Грейсоном?

— Нет, — признаюсь я. — Грейсон… немного мерзкий.

Если раньше он просто выглядел напряжённым, то теперь глаза Холлорана почернели, как яд. — Что случилось?

От этого выражения лица у меня перехватывает дыхание.

— Ничего, — выдыхаю я.

— Клем, — он тяжело вздыхает, будто пытается успокоить безумца с оружием. — Я не…

— Клем? — вмешивается Инди. — Мы теперь так её называем?

— Да, — говорю я, благодарная за отвлечение.

Холлоран спокойно уточняет. — Нет, не называем.

Инди оценивающе смотрит на нас обоих. Ретт едва сдерживает смешок.

Брюс пытается вернуть разговор в деловое русло: — Том, я как раз рассказывал Инди…

Но Холлоран его обрывает. — Дадите нам пять минут?

Брюс и Билл охотно кивают — конечно, что скажешь, босс. И только потом я понимаю, что он говорит о нас. Обо мне. Он ждёт, стоит чуть в стороне, и я, извинившись перед Инди жестом, иду за ним.

Мы обходим дом по периметру и оказываемся в более тихом уголке — у старого садового сарая и мусорных баков. Он выдыхает — не устало, а как будто собираясь с силами.

— Грейсон что-то тебе сделал?

— Совсем нет, — говорю я. — Я просто имела в виду, что он придурок. Обещаю, тебе не о чем беспокоиться.

— А я всё равно беспокоюсь, — отвечает Холлоран, и на его лице такая мука, что у меня начинает болеть грудь. — Переживаю за тебя.

Я моргаю, растерянная. — Из-за Грейсона?

— Из-за того, что без остановки думаю о тебе. Ты каждый день у меня в голове, Клем. И была там задолго до того, как я тебя поцеловал.

— Что? — Кажется, я действительно отступаю назад. — Ты ведь не… не интересуешься мной.

— Не интересуюсь? — уголок его губ дрожит в едва заметной улыбке. — Скажи это моим снам.

Сердце бьётся в такт тектоническому сдвигу, что происходит внутри меня.

— Но ты же… твои песни… они о крутых женщинах. Неприступных, окутанных туманом апокалиптических богинях, идущих к краю мира.

— Вот как. А это не про тебя?

— Я покупаю винтажные рождественские подставки под кружки на блошином рынке! Подстригаю псу чёлку детскими ножницами! Я… — я сбиваюсь, заговариваюсь. — Я девушка, с которой целуются один раз в автобусе. Не мечта, не героиня твоих песен про вечную любовь. У меня даже собственных мечтаний нет.

Он смотрит на меня, будто борется с чем-то внутри — с осторожностью, с инстинктом самосохранения. Потом решается.

— То, что ты не позволяешь себе мечтать, не значит, что их у тебя нет. — Голос становится ниже, глубже, почти опасным. — И ты ничуть не менее крутая, окутанная дымкой апокалиптическая богиня, чем любая, что я знал. Твоя ярость, твоя доброта, эти глаза… — он выдыхает. — Песни напишут себя сами.

Я застываю — в каком-то новом, чистом страхе, который раньше видела только в кино.

Вот он, момент, начало чего-то, что гораздо больше, чем влюблённость. Для него. Для меня. Перекрёсток: шагни — и будет страсть, но и боль. Отступи — и всё оборвёшь, пока не поздно.

— Не надо, — шепчу я.

Он замирает.

— Не надо чего? — тихо спрашивает он.

— Ты знаешь, чего. — Руки дрожат. — Мы поцеловались, но… это ничего не значит. А ты превращаешь это во что-то… романтическое. Просто перестань.

Меня трясёт от паники. Хочется запереться в сарае за его спиной и не выходить оттуда лет двадцать. Или броситься к нему в объятия и разрыдаться. Здесь нет выигрышного варианта.

По выражению его лица я понимаю: следующее, что он скажет, убьёт меня. Я сжимаю кулак, будто пытаюсь защититься от боли заранее.

— Понял. Прости, что переступил границу.

Не уходи. Я соврала. Пожалуйста, Том, со мной что-то не так. Это не моя вина. Останься. Поцелуй меня снова.

Но я не говорю ни слова.

Он сжимает губы в знак окончательности — и уходит. Оставляя меня одну — рядом с мусором, где мне и место.

Где же всё это время было тяжёлое пьянство? Оказывается, у меня к этому занятию нет ни одной претензии — так держать, алкоголь.

— Ого, — радостно восклицает Молли, когда мы с грохотом ставим стопки на импровизированный бар. — Ты просто зверь.

— Это просто так весело.

— Девчонки из провинции всегда опасны, когда напиваются, — задумчиво произносит Конор. — Делать-то особо нечего, если ты кульчи.¹¹

— Эй, — я скрещиваю руки. — Я не... В Черри-Гроув есть... ну, всё есть... чтобы делать... всё.

О, Боже, голова...

Конор добродушно смеётся и отпивает из своего стакана. Или стаканов — сейчас всё немного множится.

— Может, воды? — предлагает Инди. Она кивает бармену, тот приносит мне стакан, но мне не хочется. Всё, чего я хочу — быть ещё пьянее. Четыре шота с Молли и два с Лайонелом творят чудеса со всеми этими назойливыми плохими мыслями. С виной, что проносится в голове, как поезд в метро, каждый раз, когда думаю о маме, которую бросила. Или о том, как не скучаю по дому, хотя должна бы. О том, что избегаю звонков ей. О страдальческом выражении Холлорана. О той безжалостной, необъяснимой тоске, что сжимает грудь каждый раз, когда думаю о нём. О непрекращающемся, непростительном желании...

— Ещё один, пожалуйста, — мило прошу я, помахивая стопкой.

— Не думаю, тусовщица, — говорит Инди. — Автобус скоро уезжает, нам пора.

— Но мне здесь так нравится, — ною я. — Что за автобус уезжает в полночь?

— Уже за два, — протягивает Конор. — Такова жизнь в дороге. Но ты же в своей стихии, да, блонди? — Он допивает и уходит, а рядом с ним размытым пятном колышется красивая девушка.

Я не могу вернуться в автобус. Не могу снова увидеть Холлорана. А с алкоголем мне и не нужно.

— Чёрт, — выдыхает Инди. — Джен звонит. Присмотри за ней, ладно, Молли?

Инди уходит вглубь вечеринки, прижав телефон к уху. Когда я оборачиваюсь, Молли уже разговаривает с Питом, положив чёрные кончики пальцев ему на грудь.

Я смотрю на свои руки. У меня ведь был шанс положить их на грудь Холлорана — и я всё испортила. Что со мной не так? Эта водка с клюквой и декоративной лаймовой долькой подсказывает: если пить дальше, мне никогда не придётся отвечать на этот вопрос.

— Совсем одна? — мурлычет рядом мужской голос. Подняв глаза, я вижу морщинистое, искусственно загорелое лицо. Ему, должно быть, лет пятьдесят.

Я оглядываюсь — Молли и Пита уже нет. Наверное, целуются. Счастливчики.

— Выпьешь чего-нибудь? — спрашивает загорелый.

— Нет, — раздаётся густой ирландский акцент у меня за спиной. Всё тело отзывается вибрацией. — Она в порядке, спасибо.

Холлоран подошёл, поставив руку на бар за моей спиной. Он не касается меня — даже рукавом куртки, — и я делаю глоток, чтобы сдержать раздражение.

Загорелый ухмыляется. — Ты ей кто, отец?

— У меня нет отца, — охотно сообщаю я, помогая разговору.

Фальшивый Загар переводит взгляд на меня, глаза задерживаются на вырезе моего платья.

— Зато я мог бы им стать, детка.