— Я должна была догадаться.

— Конечно, нет. Ты же считаешь, что все вокруг такие же антиэмоциональные, как ты. А я сам всё начал в первый раз, так что… Просто… Я очень о тебе забочусь. Ты же знаешь. Я не хочу быть твоим другом ради секса.

От вины мне становится жарко. Я заправляю влажные волосы за уши.

— Я поняла. Больше такого не будет.

— Когда ты вернёшься, поговорим. О том, чтобы начать всё заново. Или о чём-то другом. Чего бы ты ни хотела. От меня. От нас. Если вообще чего-то хочешь.

— Да, — говорю я, чувствуя, как сжимается горло. Я ненавижу всё это. — Конечно.

— Пойду спать. Спокойной ночи, Клементина.

— Спокойной ночи. — Теперь уже я вздыхаю. — И прости ещё раз.

Связь обрывается. Я пытаюсь купить воду, но автомат принимает только наличные, а у меня их нет. Прижимаю лоб к ярко-синему пластику. Неудовлетворённая и раздражённая, я громко стону от собственного идиотизма. Почему, когда он хочет развлечений, всё нормально, а когда я — я "использую его"? Почему я такая безнадёжная в человеческих отношениях? Я будто инопланетянка.

— Парень, который расстроился из-за секстинга. Такое не каждый день увидишь.

Если минуту назад я пылала от стыда, то теперь всё это пламя стекло вниз — и я оборачиваюсь, уже зная, чей это голос.

Холлоран.

Холлоран без рубашки. И босой. Только в длинных серых спортивных штанах, с кожаным блокнотом в одной руке.

— Прости, — его лицо кривится в нечто среднее между гримасой и виноватой улыбкой, будто говоря: Ты всё равно бы заметила, что я здесь. — Я уйду...

— Где твоя рубашка? — выпаливаю я.

Холлоран кивает на мой халат: — Похоже, кое-кто и сам недосчитался одежды.

Я в ужасе затягиваю халат потуже.

— Господи, — он морщится, проводя рукой по волосам. — Я шучу, ладно? Просто не мог найти ручку. — Он протягивает мне блокнот, будто это всё объясняет.

— И подслушивал, — добавляю я, немного язвительно. Наверное, от стыда. И ещё потому, что это отвлекает от чётких линий его торса и тонкой полоски волос, начинающейся у пупка и спускающейся вниз...

— Я правда не специально, клянусь, — он выглядит искренне виноватым.

— Всё в порядке, — говорю я. Это же я вела идиотский разговор в коридоре отеля, а не он.

— Раз уж рискую быть невежей... можно задать вопрос?

— Думаю, я и так уже открытая книга.

Он хрипло усмехается, и от этого мой организм совершает предательские поступки. Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть их. Халат ведь тонкий.

— Почему бы тебе не отпустить этого парня?

— О боже, — у меня кружится голова. Может, я упаду в обморок — отличный выход из этой ситуации. — Это не твоё дело.

— Верно, — он поднимает руки. — Совершенно верно. Но ты же разрешила спросить. — Странно, но уходить он не торопится. Наоборот, облокачивается на стену напротив, босой, расслабленный, скрестив руки на груди.

— Никогда бы не сказала, что ты любишь разговоры по душам, — замечаю я. — В Мемфисе...

— Извини за то, как себя вёл. Правда. Пресса, встречи, шоу... Я тогда уже вымотался.

А я думала, он злился за то, что я сбилась с текста песни. Уровень моей неуверенности поражает.

Он сжимает пальцы на блокноте. — Если я показался закрытым — прости. Мне проще разговаривать с одним человеком, чем вести светскую болтовню в компании.

— И моя личная жизнь тебе интересна?

— Просто редкий звонок, который довелось подслушать, — пожимает плечами. — Зацепило.

— Я не могу его отпустить. Он — один из немногих моих друзей. И мой начальник. И бывший. — С этими словами я запрокидываю голову и стукаюсь о вендинговый автомат. Может, он меня поглотит, и я перерожусь бутылкой голубого напитка.

— А-а, — протягивает Холлоран, без насмешки.

— Я не из тех, кто спит со всеми подряд. Поэтому если я и хочу кому-то написать, то ему. С ним безопасно: всё по согласию, без мерзостей. Я ему доверяю, понимаешь?

— Конечно. Но, похоже, он больше не хочет быть твоим “безопасным вариантом”?

— Похоже, нет.

— И это тебя задевает?

Я не верю, что обсуждаю это с Холлораном — мировой звездой. Подбираю слова:

— Не то, чтобы задевает. Просто не знаю, что теперь делать. Быть с ним я не хочу, думаю, он это понимает. Но и терять его не хочу. Он ведёт себя нечестно.

Холлоран пожимает плечами, без осуждения: — Сомневаюсь, что он может быть честен, когда влюблён в тебя.

Моё лицо невольно искажается, а уголки его губ дёргаются.

— Что? — прищуриваюсь я.

Он выглядит довольным. — Я ничего не сказал.

— Давай, — настаиваю. — Ты же начал играть в терапевта.

— Просто жалко парня. Он мучается.

— Господи, — стону я. — Я не знала, что ему больно!

— Конечно, не знала. И никто тебя не обвиняет. Он прячет чувства, потому что лучше иметь хоть часть тебя, чем совсем ничего. Это ужасно. Ему больно, он не знает, как с тобой говорить, и вот — злится на секстинг. Но в его машине нет тормозов. Он не может разлюбить. Да и не захочет, даже если сможет. В этом и есть красота — спрятанная в страдании.

— Вау, — я не удерживаюсь от улыбки. — Вдохновляюще. Что дальше? Они могут отнять у нас жизнь, но не свободу?

Холлоран по-настоящему смеётся. Впервые на моей памяти. Смех у него хрипловатый, искренний, вырывается из груди как случайность. Белые зубы, изгиб губ, тёплые морщинки у глаз — всё вместе просто преступно красиво. Такой смех вообще должен быть вне закона.

— Это Шотландия⁷, — говорит он.

— Что угодно, — бурчу я, с трудом сдерживая улыбку. — Суть ты понял. Всё это фальшь.

Глаза Холлорана расширяются: — Фальшь?

— Ну да. Люди помешаны на важности романтической любви, а потом используют её как оправдание для всего — от измен до того, чтобы заставлять одиноких женщин чувствовать себя никчёмными на праздники. Посмотри, что твоя драгоценная любовь прямо сейчас делает с нормальной дружбой.

— Справедливо, — кивает он. — Но ни страдания твоего бывшего-начальника, ни патриархальное давление на женщин, вынуждающее их жениться — не совсем то, во что я так страстно верю.

— А во что тогда? В родственные души? В судьбу? Ну давай.

— Не-е, ничего такого. Ни эфемерных призраков, ни приторной мистики. — Он пожимает плечами. — А как же Шекспир, Оскар Уайльд, Джейн Остин, не знаю… Нора Эфрон? Не думаю, что это случайность, что величайшее искусство и литература со времён древности вдохновлены сложной, всепоглощающей, чёртовой рапсодией романтической любви.

Я закатываю глаза, но чувствую, как внутри всё теплеет. Люди у нас так не говорят. Мне кажется, нигде так не говорят.

— Понятно. Безнадёжный романтик.

Его взгляд смягчается. — Признаю, я подвержен любовной хандре. И, пожалуй, изредка — мучительному томлению. А ты?

— А я что?

— Ты никогда не была влюблена?

Я качаю головой, готовая к тому, что он скажет, будто я упускаю что-то великое, или что я слишком молода. Контраргумент про окситоцин уже наготове.

Но он лишь произносит: — А.

В нём столько мягкости. Редко встретишь мужчин, которые не воспринимают спор с женщиной как прелюдию.

— А зачем тебе, кстати, ручка? — спрашиваю, кивнув на блокнот.

Он всё ещё стоит, прислонившись к стене напротив, и мне приходится чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Песня пришла в голову, когда я засыпал. Захотел записать, а в комнате ни одной ручки.

Я смотрю на телефон и стараюсь не ахнуть при виде цифр — 1:37 ночи. — Ты что, сова?

Холлоран снова смеётся, и у меня возникает странное желание собрать весь его смех в шкатулку и спрятать где-нибудь в саду.

— Я лучше работаю, когда тихо и никто не мешает. Кроме, разве что, бойких бывших девушек, конечно.

На секунду я замираю, прежде чем понимаю, что он подшучивает. И едва сдерживаю идиотскую, девчачью улыбку.

— Сам бы на себя посмотрел, — фыркаю я, прищурившись. — Все твои песни про… — Я поднимаю брови: ну ты понял.