Но в этом осознании нет обиды. Я никого не виню. Это моя вина — в какой-то момент я решила, что быть человеком без мечты проще, чем быть человеком, у которого мечта разбилась.

Вот только в итоге я стала и тем, и другим.

10

Глубокой ночью мой будильник заходится противным электронным мотивом. Молли практически в коме, и я почти уверена, что под её одеялом лежит внушительный комок из Бостона, но не щурюсь, чтобы проверить. Я принимаю душ с закрытыми глазами и почти засыпаю, привалившись к кафелю, прежде чем кое-как сушу волосы и наношу самый примитивный макияж. Меня буквально заедает сожаление: не стоило вчера репетировать с Инди до трёх ночи. Я, может, и знаю этот дуэт так, будто сама его написала, но я только что надела туфли не на те ноги.

В лобби отеля стоит кофемашина времён динозавров, так что я взбиваю себе жидковатый латте и выбегаю к ожидающей машине. Снаружи небо светится за облаками — серые полосы на фоне золота и персикового рассвета. Я настолько устала, что почти забываю, что вот-вот спою дуэтом в прямом эфире с одним из самых влиятельных певцов и авторов песен нашего времени.

Эта мысль бодрит меня куда лучше, чем горячая бурда в моём стакане.

Я достаю телефон, чтобы написать маме:

Клементина: Если ты проснёшься к шести, включи Утреннее шоу с Джо Дженнингсом!

Потом открываю дверцу машины — и вижу внутри очень сонного ирландца.

— Доброе утро, — говорит он, пока я устраиваюсь рядом и пристёгиваюсь.

Я изо всех сил стараюсь не запоминать ширину его подбородка или то, как его тёмные волосы чуть отливают рыжим, когда первые лучи солнца пробиваются в окно. Мы никогда не были так близко: между нами всего лишь пустое среднее сиденье. Он божественно пахнет — как будто только что был под дождём, в лесу. Его глаза — зелёные, как хвоя под щедрым солнцем, и такие же завораживающие.

Наверное, я вздрагиваю, потому что он вежливо поднимает стекло и просит водителя включить обогрев.

Прежде чем я успеваю поблагодарить, телефон вибрирует в кармане.

Мама: Моя МАЛЫШКА будет на телевидении??????????

Я не удерживаюсь и фыркаю, отвечая ей:

Клементина: Больше вопросительных знаков, я тебя не слышу

Клементина: (да!)

Холлоран устало трёт лицо рядом. Интересно, я его раздражаю?

— Это была моя мама, — зачем-то объявляю я.

Он ничего не говорит, но выдыхает ровно, будто мои слова его не раздражают, а, наоборот, успокаивают.

— Она очень рада утреннему шоу, — добавляю я. — Ещё раз спасибо за возможность.

— Как я уже говорил, это мне стоит благодарить тебя.

Его лицо безупречно с такого расстояния. Мой взгляд скользит по густому вдовьему пику у линии роста волос, по нескольким веснушкам на переносице. Его бледная кожа словно светится на фоне бороды, спускающейся от висков через полные губы и вдоль подбородка.

— Какая она? — спрашивает он. — Твоя мама?

Вот он, нужный толчок обратно в реальность. Моя мама. Та, ради кого я всё это делаю. Причина, по которой я не могу и не должна терять голову из-за Холлорана.

— Она мой лучший друг. И самый потрясающий человек на свете.

Глаза Холлорана теплеют. — Это очень мило.

— Я не шучу. Я ужасно по ней скучаю. Мы впервые с ней так надолго врозь. — Как только я это произношу, сразу жалею. Звучит как-то по-детски. — Не в странном смысле, если что.

Но он лишь склоняет голову. — Почему странно? Я тоже скучаю по родителям. Они одни из моих любимых людей.

Что-то сжимается в груди, и я представляю, как могла бы его обнять. Думаю, он из тех, кто бы принял объятие с добротой — даже если бы не особенно хотел.

— А как твой отец относится к тому, что ты ближе к маме?

— Я его никогда не встречала. Маме было шестнадцать, когда она меня родила. Всегда были только мы вдвоём.

Холлоран кивает, но не говорит ни «сожалею», ни «как это храбро с её стороны» — мои два самых нелюбимых ответа.

— Не то, чтобы только мы, — спешу добавить я. — У меня есть друзья. — Тормоза на этом поезде отказали. Я не знаю, как замолчать — мне хочется рассказывать ему что угодно. Смотреть, на что он как реагирует, что ему интересно, а что скучно. Холлоран, кажется, с трудом сдерживает улыбку, что только ухудшает ситуацию.

Замолчи. Просто замолчи. — Ты, кстати, встречал мою подругу Эверли. Она устроила меня на эту работу.

— Ах да, — вспоминает он. — Надо отдать ей должное. Габби — великолепная певица.

— Да, она без ума от этого проекта.

— Бросила меня без раздумий, — делает он вид, что обижен. — Вот нахалка.

— Зато теперь у тебя я, — говорю я, делая фальшивые джазовые ручки, будто я — невероятный приз.

Холлоран громко смеётся, обнажая безупречно красивые зубы, и я смеюсь вместе с ним — потому что не могу поверить, насколько глупо я продолжаю вести себя.

— На самом деле я весьма ей обязан за это, — говорит он. — Напомни мне отправить твоей Эверли фруктовую корзину.

— Ага, конечно. Спасибо, что прислала провинциалку. Она никогда не жила в отеле и не знает, как называется монумент Вашингтона.

Холлоран поднимает бровь. — Это ты так себя видишь?

Я пожимаю плечами и тут же жалею, что вообще начала эту тему. — Майк тоже мой хороший друг, несмотря ни на что.

— Майк…?

Из всех направлений, куда могла занестись эта ситуация, я выбрала Майка? Да меня же надо казнить. — История с секстингом.

— А, твой бывший.

— Но это было много лет назад. Мы теперь просто друзья.

— …с бонусами.

— Уже нет, пожалуй, — говорю я, когда машина входит в поворот, и я вжимаюсь в ремень безопасности. — У меня ещё есть друзья по работе и старые школьные. В общем, я нормальная.

— Очень нормальная, — кивает он. — Самая нормальная.

Я сжимаю губы, делая вид, что обижена, но сердце всё равно бешено колотится. Машина выезжает на трассу, и я глубже оседаю в сиденье.

— Чем ты занимаешься, Клементина?

Моё имя. Его низкий голос. Смертельная комбинация. Я слишком остро ощущаю ткань одежды на коже, когда он произносит его вот так.

— Я официантка. Как тебе такая нормальность?

Но каждый раз, когда я жду жалости или осуждения, Холлоран меня удивляет.

— Я был паршивым официантом. Куда лучше у меня получалось работать барменом. Меньше разговоров.

— Я забываю, что ты был обычным парнем до того, как стал знаменитым.

— Ещё бы. В Дублине я работал где придётся: садовником, кэдди на гольф-площадке, безуспешным преподавателем гитары для нескольких унылых подростков.

Боже, будь я старшеклассницей, которой он давал уроки гитары… Проводить вечера под чутким руководством Тома Холлорана. Он внимательно наблюдает за мной, пока я заливаюсь краской от этой мысли. Я отвожу взгляд.

Пауза позволяет рассмотреть его одежду. Тёмно-синие брюки, коричневое твидовое пальто с заплатками на локтях, белая рубашка под ним. Мой взгляд скользит вниз по его руке и замирает на том, как он лениво играет с торчащей ниткой на штанине. На нём никогда не бывает слишком длинных рукавов.

— Мне нравится твой прикид профессора литературы.

— Боже, — Холлоран проводит рукой по лицу. — Я так одеваюсь?

— Да, но это классно. Никогда не меняйся. — Никогда не меняйся? Я что, в его выпускном альбоме расписываюсь?

— Не буду, — бормочет он, — специально для тебя.

Он начинает чуть наклоняться ко мне, и я понимаю, что делаю то же самое. Мы оба тонем в этом уютном, почти интимном ощущении дороги и раннего утра. И прежде чем я успеваю вдохнуть, машина заезжает в парковку, и водитель открывает дверь Холлорану.

— Увидимся, — говорит он, и тут же исчезает, сопровождаемый ассистентом Утреннего шоу.

Шум в студии мне знаком — и наполняет энергией. За стеной слышно, как комик разогревает аудиторию. Меня сначала ведут в гримёрку, и процесс причёски и макияжа странным образом успокаивает. Почти время выхода в эфир — то пространство, где я чувствую себя собой.