Лидия Викторовна

Когда сверху окончательно стихли шаги и воздух в колодце снова наполнился гулкой тишиной, я позволила себе опуститься на колени и закрыть глаза. Тьма была вязкой, она липла к коже, забивалась в лёгкие, словно хотела задушить быстрее, чем иссякнет вода или силы. Но я заставила себя дышать глубже, медленнее, считать вдохи, и через какое-то время сердце перестало бешено колотиться, хотя страх по-прежнему сидел под самым горлом.

Рука привычно легла на живот. Малыш отозвался лёгким, упрямым толчком, будто проверял, на месте ли я и готова ли ещё бороться. Я не сдержала дрожащую усмешку. «Готова», — мысленно ответила я, — «но теперь нам нужно действовать иначе». Подняться из колодца мы уже пробовали, и результат был очевиден. Стены слишком гладкие, глубина слишком велика, а лекарь слишком хорошо предусмотрел каждую мелочь. Но у нас всё ещё есть шанс, и этот шанс — зов.

Я обняла живот обеими руками, как будто могла прижать ребёнка ближе, и стала шептать, не слова даже, а ритм дыхания, спокойный и упрямый. «Не тяни меня вверх, не ломай камень, это слишком опасно. Позови его. Позови отца. Ты можешь. Только ты».

Сначала ничего не происходило. Камень оставался холодным и безразличным, капли падали внизу с той же равнодушной мерностью, что и прежде. Но я знала: нужно терпеть, нужно продолжать. Я стала вспоминать Фарима — его глаза, в которых всегда пряталась тень одиночества, его руки, осторожные и сильные одновременно, его голос, твёрдый даже в гневе. Вспоминала, как он смотрел на меня, как защищал, как, сам того не желая, я начала ему доверять. Я держала в памяти каждую деталь, и чем ярче становились эти картины, тем сильнее билось сердце, а вместе с ним и пульсирующее тепло под ладонями.

И вдруг изнутри разлился знакомый толчок силы. Не резкий удар рукой и ногой, как раньше, а мягкая, протяжная волна, словно ребёнок сам понял, чего я прошу. В груди защемило — я почувствовала, как тепло поднимается вверх, растекается по телу и ищет выход. Но вместо того чтобы ударить в стены, оно собралоcь узким потоком, потянулось выше, туда, где свет и воздух. Я только поддерживала его, старалась не мешать, удерживать ритм дыхания, будто задавала темп мелодии, которую он играл.

Камень под пальцами задрожал, не от разрушения, а от того, что через него проходило что-то большее, чем он сам. Поток пробивался сквозь толщу, как корень сквозь землю, и я знала: если Фарим где-то рядом, он почувствует. Дракон не может не услышать зов своей крови.

Но удерживать связь было невероятно тяжело. Силы утекали, каждая минута тянулась, как час, и веки тяжело опускались. Я уговаривала себя не сдаваться, повторяла его имя шёпотом, снова и снова, будто стук в дверь: «Фарим… Фарим…». Магия отзывалась всё слабее, но ребёнок не останавливался. Он словно упрямо тянулся наружу, как будто понимал, что на кону стоит всё.

Я не знаю, сколько это продолжалось — время потеряло смысл. Но в какой-то момент мне показалось, что темнота стала чуть светлее, а воздух дрогнул так, будто сверху отозвалось эхо. Может, это всего лишь усталость и галлюцинации. А может… может, он действительно услышал.

Я прижала ладони крепче и сквозь сжатые зубы прошептала: «Только держись. Ещё немного. Он придёт».

Я старалась не считать время, но тьма в колодце казалась ещё гуще, чем прежде, и только редкие толчки ребёнка напоминали, что мы держимся вдвоём. Каждый новый всплеск магии отзывался слабее, и всё же я снова и снова возвращалась к образу Фарима, к его имени, будто этим словом можно пробить каменные своды и ночь над ними.

Сухость во рту стала невыносимой, пальцы давно свело судорогой, а дыхание рвалось короткими, ломаными вздохами. Я знала, что силы уходят, но отказывалась отпускать связь. «Ещё немного, ещё один зов, ещё один», — повторяла я себе, хотя тело всё громче требовало покоя.

Под самым рассветом, когда капли сверху вдруг зазвучали чаще, будто подтверждая, что ночь близится к концу, я поняла, что больше не могу. Голова кружилась, веки тяжело опустились, и даже мысли текли лениво, вязко. Последним усилием я прижала ладони к животу и прошептала: «Держи, маленький. Мы сделали всё, что могли. Теперь его очередь».

С этими словами я позволила тьме накрыть меня. Сон не был отдыхом, скорее коротким провалом, но в нём впервые за долгие часы не было страха — только надежда, что зов дошёл и рассвет принесёт спасение.

Фарим Веллор вторник

Ночь ускользнула, как вода сквозь пальцы, и только гулкая тишина леса напоминала о том, что ещё вчера я был уверен, будто у меня всё под контролем. Как же я был глуп и наивен. Повозка, следы, допрос крестьянина — всё это оказалось пустым пеплом. Я чувствовал, как Серый смотрит на меня, но даже он не решался заговорить. Мы оба знали: время уходит, а что делать дальше — непонятно. Мерзавец всё хорошо продумал, просчитал: вода прекрасно стирает следы, даже для драконов.

Я вслушивался в каждую тень, в каждый шорох, в каждое дуновение ветра, но вокруг стояла мёртвая тишина, и от этого становилось ещё тяжелее. В груди нарастала ярость, но за ней шёл страх, которого я не хотел признавать. Лидия. Где она сейчас? Жива ли? Каждый миг без ответа был пыткой.

И вдруг, ближе к рассвету, когда небо на востоке только начинало сереть, меня пронзило. Это не был звук, не запах и даже не зрелище. Это был зов. Чистый, прямой, рвущий изнутри. Я остановился так резко, что лошади захрапели, а Серый схватился за поводья.

— Что? — спросил он, но я не ответил. Вдох. Выдох. Зов бил в самое сердце, обжигал, как раскалённое железо. Это была она. Лидия. Точнее, не только она — в этом огне пульсировала и другая сила, незнакомая, но родная по крови. Ребёнок. Его магия слилась в один отчаянный крик.

Я сжал кулаки до хруста. Чтобы послать такой зов, нужно было истратить невероятно много силы. Я знал это, потому что сам когда-то пытался дотянуться до сородичей сквозь расстояния. Зов — это не просто вспышка, это цена, которую платишь частью себя. Лидия делала это не сама. Малыш. Он сжигал себя, сжигал свою магию, чтобы я услышал и пришёл на помощь.

В висках застучало. Если они пошли на такое, значит, им угрожает смерть. Значит, я уже опаздываю.

— Вперёд! — рявкнул я, и мой голос сорвался почти в рык. Серый вздрогнул, но не посмел возразить. Я разворачивал коня к востоку, туда, откуда шёл зов. Дороги там не было, но мне было на это глубоко наплевать, потому что я чувствовал направление яснее любой карты.

Мы мчались сквозь заросли, ломали ветки, срывали сбрую, и каждый удар конских копыт по земле отдавался в грудях как счётчик времени, котоого не было. Я не думал о том, что люди могут отстать, не думал, что кони могут пасть от усталости, потому что всё это казалось неважным рядом с единственной мыслью — дотянуться до неё вовремя, прорваться сквозь ночь, помочь, пока не стало слишком поздно. Зов нарастал волнами и бил по ощущениям то сильнее, то слабее: иногда он стихал, будто ускользал в толщу тумана, и в эти минуты у меня сжималось сердце так, что казалось, грудь сейчас лопнет — неужели она сдаётся, неужели силы иссякают и зов больше не вернётся. Но затем новое пламя рвануло изнутри, вспышка, горячая и болезненная, и я ощущал, как внутри всё переворачивается от надежды и от страха одновременно; каждая волна дарила шанс и одновременно подталкивала его к грани. Я видел в мыслях лица предков, слышал их голоса, строгие и требовательные, и все они сливались в одно короткое слово — «успей», и это слово теперь было единственным законом, который мне оставалось исполнять. Я понимал, что ребёнок не должен обладать такой мощью, что ни один младенец по природе не способен так громко кричать с помощью магии, и от этой мысли становилось ещё страшнее: что, если они истощат его вовсе, что, если он сгорит до того, как я доберусь? Я стиснул зубы до боли, челюсть заныла, но в ответ на страх выросла решимость — нет, не позволю этому случиться, не для того я столько раз падал и поднимался, чтобы теперь проиграть. «Держись, Лидия», — выдохнул я, даже не заметив, что произнёс вслух; голос дрожал, но в груди вставал камень решимости. Небо светлело, и с каждым лучом рассвета зов слабел, нить рвалась в моих пальцах, и в тот миг, когда отчаяние уже кроило воздух, я почувствовал последний толчок — слабый, но ясный, как шёпот: «иди». Я ударил коня пятками, взмыл вперёд и не смотрел назад; люди могли кричать и отставать, кони могли споткнуться — мне всё равно, потому что я слышал её и чувствовал его, и если ради этого придётся поджечь весь мир — я так и сделаю. Рассвет встретил меня на полном скаку, и вместе с ним я летел туда, где ждала моя единственная, моя истинная.