Я не сразу поняла, что она сказала. Просто смотрела на неё, пока слова не сложились в осмысленную фразу. Потом сердце сжалось так резко, что я, кажется, перестала дышать. — Что? — выдавила я, не узнавая свой голос. — Вы уверены?..

Повитуха кивнула, не смягчая ни жеста, ни тона. — Совершенно. Я видела таких немного, но видела. Тот, кто это сделал, просто мясник и явно не собирался оставлять вас в живых. После такого разреза и потери крови тело уже не станет прежним. Выжили — и то чудо. Но второго чуда не бывает. Берегите себя.

Она говорила всё так же спокойно, а внутри меня что-то рушилось. Я слушала, кивала, благодарила, но всё это было словно не со мной. Слова эхом стучали в голове: детей больше не будет.

Когда она ушла, я долго лежала, не двигаясь, и смотрела на потолок, считая пятна копоти. Мысли одна за другой прорезали воздух, как острые стрелы. А если ему этого мало? Один ребёнок — для дракона, для главы рода — слишком мало. Он может захотеть ещё. А если узнает, что я не та? Что истинности не существует, и всё это — выдумка больного воображения лекаря и его рода?

Холод пробежал по телу. Что будет, если он узнает? Если поймёт, что миф о «истинной» — ложь, а его сын родился вопреки, а не благодаря судьбе? Что тогда станет со мной? С малышом? Он ведь запросто может найти кого-то и породистее, и красивее, и с деньгами. Ту, что сможет нарожать ещё детей. Мы ведь с ним ничем не связаны.

В груди поднималась паника, глухая, нарастающая, такая, от которой внутри становится тесно, будто воздух превращается в вязкий туман. Я обхватила руками одеяло, натянула его до самого подбородка, словно это могло защитить меня от собственных мыслей, но мысли были быстрее, больнее, настойчивее.

Может, не говорить? Просто промолчать, позволить ему думать, что всё предрешено, что я и есть та, кто должна была быть рядом с ним. Пусть верит. Пусть всё останется так, как есть. В конце концов, разве ложь ради мира не лучше правды, которая способна всё разрушить? Я ведь уже видела, как он смотрит на ребёнка, как держит его, с каким трепетом касался моих пальцев. А если сказать ему, что я не та? Что всё это случайность? Что если этот взгляд исчезнет? Что если после всего он просто отойдёт, замкнётся, скажет, что не может простить… Хотя моей вины в этом нет.

От этой мысли стало тяжело дышать. Я зажмурилась, вцепилась в край одеяла. Нет, я не смогу пережить ещё одно отдаление. Уже не смогу. Лучше пусть живёт в иллюзии. Пусть верит, что всё по воле богов, что наш сын — доказательство истинности, а не случайный проблеск жизни среди яда.

Но тут же, почти сразу, перед глазами всплыло лицо лекаря. Этот холод, эта отрешённость, с которой он рассказывал о своих преступлениях, о поколениях, проживших во лжи. Я вспомнила, как он улыбался, когда говорил о контроле, о том, что можно всю жизнь управлять чужими судьбами, если просто подмешивать правильные слова в нужные моменты. И внутри меня что-то оборвалось.

Нет. Я не смогу. Я не хочу быть такой. Не хочу жить в доме, где ложь станет основой семьи, даже если эта ложь красивая. Пусть будет больно, пусть он возненавидит, пусть уйдёт, но я не повторю путь того безумца.

Слёзы снова выступили на глазах, потекли горячими дорожками по вискам, и я закрыла лицо руками. Мир, ещё несколько часов назад казавшийся спасённым, снова начал рушиться. Я выжила, но не знала, что теперь делать с этой жизнью.

А если останусь одна? Что я умею? Варить отвары? Торговать травами? Этого недостаточно. Я ведь даже толком не знаю, как устроена жизнь в этом мире. Кто тут платит за жильё, как растят детей, как живут те, у кого нет за спиной ни рода, ни имени, ни покровителя. Я пришла сюда случайно, с гордостью человека, привыкшего полагаться только на себя, и глупо решила, что знания о травах и дракон за спиной спасут меня от всего. Какая наивность.

Я почти рассмеялась сквозь слёзы. Как я собираюсь кормить ребёнка? Где найду для него тёплое место? Здесь всё не так, как дома. Здесь каждая мелочь требует магии или связей, а у меня нет ни того, ни другого.

Я потеряла счёт времени. Дыхание сбилось, голова гудела от усталости. Я пыталась представить, как выглядел бы мой завтрашний день, если бы Фарима не было рядом. Я и ребёнок. Маленький, крошечный, беззащитный. Где бы я взяла силы защитить нас обоих?

И всё же, если придётся — я сделаю это. Я снова выживу. Ради него. Ради того, кто тихо дышал где-то за стеной, смешивая свои вздохи с дыханием отца. Пусть я не знаю, что будет завтра, но сегодня я точно знала одно: я не позволю больше никому решать за меня. Ни лекарю. Ни судьбе. Ни даже самому дракону.

Фарим Веллор

Ребёнок спал у меня на груди, и я впервые понял, что страх может быть тише ветра. Тот, что сидит под кожей и не кричит, не рвётся наружу, а просто живёт рядом, дышит вместе с тобой и не отпускает. Я привык к войне, к крови, к тому, что любой приказ можно отдать и потом отвечать за него, но это… Это было нечто совсем иное. Маленький комочек тепла, почти невесомый, нкоторый в одно мгновение просто взял и перевернул весь мой мир.

Он шевелился, когда я дышал, иногда вздрагивал, поджимал пальцы, как будто цеплялся за жизнь, и каждый раз сердце болезненно сжималось. Повитуха сказала, что всё идёт лучше, чем ожидалось, но я видел, насколько он слаб. Этот ребёнок будто собрал на себя всю боль последних дней, и я не мог избавиться от ощущения, что каждое его дыхание — это маленькая победа, которую нужно удержать.

Всё было неправильно. В замке не осталось тех, кому можно доверить уход за младенцем. Лекарь, которому я позволял столько лет лечить мой дом, оказался предателем. Состояние Лидии просто ужасное Вернуться сейчас в замок — значило обречь их обоих на смерть.

Поэтому я остался здесь, в этой таверне, которую судьба словно выбрала для нас, как странный символ круга. Там, где мы впервые столкнулись, теперь началась новая жизнь.

Я стоял у окна, когда новый серый рассвет начал расползаться по крышам, и пытался привыкнуть к новому ощущению — быть не только воином, но и отцом. Это слово ещё не укладывалось в сознании. Оно казалось слишком большим, тяжёлым, как броня, но в то же время удивительно хрупким.

За дверью кто-то тихо шевелился —, наверное, повитуха или та женщина, что согласилась стать кормилицей. Они обе делали, что могли, но мне все равно казалось, что они делают недостаточно.

Я спустился вниз, где несколько солдат и наёмников Серого приводили таверну в порядок. Кто-то чинил двери, кто-то растапливал очаг, а кто-то раскладывал по комнатам одеяла и вещи, которые успели привезти из ближайшего посёлка. Я знал, что это ненадолго, но мне нужно было место, где всё хотя бы напоминало о доме.

— Дрова нужны к полудню. И тепло должно держаться всю ночь, — сказал я, оглядывая зал. — Кормилице выделить самую тёплую комнату. Повитуху не тревожить без нужды.

Люди кивали, разбегались выполнять, а я снова поднимался наверх, где в тишине, за тонкой дверью, оставались два самых дорогих мне существа.

Иногда мне казалось, что я просто боюсь открыть дверь. Боюсь увидеть, что Лидия всё ещё лежит неподвижно. Боюсь того, что она снова может исчезнуть, как исчезала из моего поля зрения раньше — в страхе, в боли, в отчаянии. Всю жизнь я защищал грубой силой, магией иклинком. А теперь от меня требовалось то, чему я никогда не учился — забота.

Ночами я не спал. Ребёнок просыпался, и я брал его на руки, согревал дыханием, подпитывал магией, чтобы тот не терял тепло. Он тянулся ко мне, как к источнику, и, как бы я ни боялся навредить, я продолжал делиться — по капле, по крупице, стараясь не прожечь эту хрупкую жизнь своим пламенем.

Повитуха говорила, что он выживет, если рядом будет мать. Я ловил себя на мысли, что каждое её слово звенит в голове, как приговор. Я не смел уходить далеко, не смел вызывать новых лекарей, хотя если бы приказал поискать, мне нверняка смогли бы найти кого-то, кто мог бы помочь. Я просто не мог оставить Лидию одну, а еще не мог довериться после предательства человека, которому я так сильно доверял.