— И вы называете это медициной? — спросила я, чувствуя, как во рту появляется сухость, похожая на вкус мела. — Это — убийство.

— Это — ремесло, — ровно сказал он. — И да, месть. Сначала — месть. Потом — система. Удобная, прибыльная, уважаемая. Пока колыбели пусты — лекарь незаменим. Когда же вдруг рождается дитя… лекарь превращается в лишнего. Вы понимаете экономику лучше, чем это могло бы быть ожидаемо от обычной подавальщицы из таверны, пускай и с базовыми знаниями зельеварения.

Я откинулась к камню. Слова ложились ровно, как таблетки по схеме «утро/вечер». Только эта схема была циничнее любой из известных мне ранее. И то, как он произносил «прибыльная», резало слух и мои принципы. Разве нет в этом мире аналога клятвы Гиппократа с обещанием не причинять вреда? Как жаль и как глупо, что я так и не нашла времени разобраться в таких тонкостях, а вместо этого мерила всё привычными земными понятиями. Впрочем, если передо мной действительно психопат, то вряд ли его смутила бы какая-то клятва и какие-то принципы.

— Значит, вы мстили столетиями, — выдавила я. — И не заметили, как месть стала всего лишь удобным способом зарабатывания денег?

После этих слов меня передёрнуло. Я ничего не могла с собой поделать: всё это было мерзко, до тошноты мерзко. Но мне нужно было тянуть время.

— Мой род не дураки, — холодно ответил он. — За работу принято получать деньги. Кроме того, это вполне можно считать достойной материальной компенсацией. С моральной мы неплохо справлялись и сами.

У меня от злости свело зубы. Я даже подумать не могла о том, что этот лекарь совершенно безжалостно отправил на тот свет десятки, если не сотни людей — из-за давнего происшествия, подробности которого утонули во мраке. Я не спорю, предок Фарима вполне мог поступить мерзко и ужасно, но разве должен его потомок через столько поколений за это расплачиваться?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Зато в животе нервно зашевелился ребёнок, а меня вдруг накрыл приступ голода. Я успокаивающе положила ладонь на живот и постаралась обуздать свои эмоции, хотя это было ой как непросто.

И тут в голову закралась мысль. Он ведь говорил, что я слишком хорошо разбираюсь в зельях для обычной подавайлицы. Но откуда он знает, кем я работала? Не думаю, что дракон делился с ним такими подробностями!

Значит…

Мысли закружились в голове таким хороводом, что меня даже слегка затошнило. Я вспомнила, как именно оказалась в этом теле, и сейчас всё складывалось в весьма неприглядную картину. Точнее — в очень неприглядную.

— Вы ведь отравили меня тогда, в таверне? — хрипло поинтересовалась я.

— До сих пор понять не могу, каким чудом вы выжили, это просто невероятный феномен и весьма проблематичный для меня. Очень бы хотелось это внимательно исследовать, но вы своим упрямством лишили меня такого удовольствия. Мне пришлось прикусить язык для того, чтобы не сорваться и не наговорить гадостей. И уж тем более мне не хотелось его радовать новостью о том, что настоящая хозяйка этого тела всё же умерла, отравленная этим психопатом. Вот только лекарю, судя по всему, мои мысли и чувства были совсем не интересны. — По моему опыту и опыту поколений моих предшественников магия у плода появляется только при соприкосновении с магией отца, а яд я вам дал до этого, так что отродье в вашей утробе никак не должно было помочь. И тем не менее вы выжили, невероятно усложнив мне тем самым жизнь, — обиженно заявил мне. Я не понимаю, он что, считает, что я сейчас должна буду извиниться? «Ох, простите, что вас расстроила и осталась в живых! Сейчас же это исправлю!» Ага! Не дождётся! — Я сначала думал просто поменять кое-какие травы в вашей лаборатории, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Всё же даже опытные зельевары иногда трагически ошибаются, но вы каким-то образом меня вычислили, — посетовал лекарь, а я прикусила губу, стараясь держать рот на замке. — Пришлось прибегать к помощи наёмников и врагов Веллоров, но это оказалось дорого, грязно и неэффективно, более того, ещё и умудрилось бросить на меня тень! Одним словом, вы успешно продолжали становиться моей усиливающейся головной болью! Ещё и всех слуг каким-то непонятным образом умудрились перетащить на свою сторону. Так что можете считать, что их смерть — ваша вина! Нет, он точно неадекватный! Причём в тяжёлой форме. Вопрос только в том, что мне делать дальше, потому что чем дольше я слушала, тем больше всё происходящее начинало напоминать какой-то фильм ужасов, и тем меньше у меня становилось надежды на то, что сейчас появится дракон на белом коне (ну или не на белом, сейчас точно не время привередничать) и меня спасёт!

— Думать, что обвинять меня в смерти всех слуг — это корректно, — тихо, но упрямо возразила я, понимая, что такое заявление не самая разумная идея. Но промолчать я не могла; что поделать — упрямство у меня врождённое. Он фыркнул, будто реагируя на шутку, а не на упрёк. — Да, — признал лекарь ровно. — Но у них всегда был выбор: не мешаться под ногами. Они выбрали иначе.

В животе где-то шевельнулось. Малыш. Маленький толчок подтвердил: «Я здесь». На секунду стало легче — паника отступила. Меня охватило отвращение — не к словам, а к той холодной машинности, с которой он рассуждал о судьбах людей, словно обсуждал поставку руды.

— То есть вы планировали медленный геноцид в интересах «баланса», а заодно и ради прибыли? — не стала я сглаживать формулировку. Он пожал плечами. — Люди платят за безопасность. Роды требуют стабильности. Я предложил тихое, незаметное решение. И да — за такие услуги платят хорошо. Когда плодородие в зоне — у меня нет клиентов. Когда оно на исходе — я незаменим.

Эти слова ударили меня холодом: месть, прикрытая расчётом и бизнес-моделью. Это было хуже, чем простая злоба.

— И какова была финальная сцена? — спросила я тихо, прижимая ладонь к животу, будто просила не начинать паниковать. — Вы — кукловод, который хочет сыграть героя? Его взгляд стал ещё острее.

— Да. У меня уже запланирован красивый конец этой истории. Вы брошены в колодец — умираете от обезвоживания и осложнённых родов. Когда время почти истечёт, я вмешиваюсь — демонстративно. Спасаю ребёнка, отдаю его в руки отца. Он плачет, я — герой. А затем ребёнок, по посторонней «случайности», умирает: не выдержал. Дракон сходит с ума — и история закрыта.

Мне резко потемнело в глазах. Его спокойный, отстранённый тон врезался в плоть, как нож. Я сглотнула и приказывала себе не паниковать: мне нужно было сохранять спокойствие ради себя и ради ребёнка.

Фарим Веллор

Я не позволил себе ни секунды колебаний и разышлений, у меня просто не было на это времени. Замок остался за спиной пустым, как выжженная оболочка, и каждое его каменное дыхание теперь казалось мне насмешкой. Мне нельзя было смотреть на эти стены — иначе я снова увидел бы тела, кровь и тишину, которая сжимала сердце в стальной кулак. Я держал в голове только одно: она жива. Должна быть. Пока есть след, пока мои руки ещё держат поводья, у меня есть шанс. И я им воспользуюсь.

Конюшня встретила меня мёртвой пустотой. Лошади фыркали и били копытами о камень, будто чувствовали чужой запах в воздухе. Я шёл между стойлами, не глядя по сторонам, и каждый шаг отдавался внутри тяжёлым ударом. Обычно слуги суетились, поправляли подпруги, спешили на помощь, а теперь тишина резала слух. Я сам схватил седло, вскинул его на спину жеребца и затянул ремни с такой яростью, будто душил врага. Кожаные пряжки скрипнули, и этот звук прозвучал громче, чем стоило бы в гробовой тишине.

Конь мотнул головой, недовольно рванулся, и я провёл ладонью по его шее, заставляя себя дышать ровнее. Нельзя срываться на животных, это как минимум не справедливо. Когда я взял поводья и вывел его на двор, где луна уже легла на камни тусклым серебром. В её свете отчётливо виднелись следы — тёмные полосы, будто кто-то тащил тяжёлый ящик или носилки. Камни были оцарапаны свежими сколами, и в этих царапинах поблёскивала мелкая пыль мела. Совпадение исключено.