Я наклонился, коснулся ладонью следа — холодный, влажный, но запах говорил больше, чем глаза. Белладонна. Горькая, тянущая, словно сама земля пропиталась её настоем. Значит, Лидия не сопротивлялась. Её усыпили. На миг меня качнуло, дыхание перехватило — но я вцепился в этот запах как в спасительную нить. Она жива, иначе не тащили бы.

Я вскочил в седло и тронул коня. Каменные стены остались позади, дорога вела вниз к лесу, и там воздух был уже другим — свежим, но с примесью чужого пота, железа и той самой мази, которой лекарь смазывал суставы. Я знал этот запах с детства. Он всегда был рядом, когда я падал с коня или ломал руку на тренировке. Теперь он вёл меня, как проклятый маяк, и от этого хотелось выть.

Я сдерживал дракона из последних сил. Он яростно рвался наружу, обещал, что в небе мы настигнем повозку в считанные мгновения. Но я видел, что дорога слишком узка, лес слишком густ, и один неосторожный удар крыльев мог смести и повозку, и её. Уже не говоря о плевке пламени, который себе мог позволить дракон в приступе ярости и гнева. Я не имел права рисковать. Я должен был быть человеком, пока не верну её.

Конь шёл рысью, потом перешёл в галоп. Ветки били по лицу, дорога петляла, но след был ещё свеж. Я ловил каждое дыхание земли, каждый обломок ветки, каждую вмятину в сыром грунте. Там, где колёса врезались глубже, они явно замедлялись — значит, груз тяжёлый. Лидия. Моё сердце колотилось так, будто само хотело вырваться вперёд.

Иногда мне чудилось, что я слышу её голос — тихий, как ветер сквозь листву, зовущий по имени. Я понимал: это обман. Но именно этот обман не давал мне сорваться и превратиться в пламя. Я шептал сквозь зубы, чтобы самому не забыть: «Я иду. Я рядом. Я найду тебя». Было глупо даже надеяться на то, что она услышит, но так было легче.

Когда дорога вывела к броду, я спешился и наклонился к воде. На песке остались отпечатки — тяжёлые, смазанные, но различимые. Колёса уходили на север. Вода принесла с собой запах мокрой ткани, пролитого настоя и всё той же мази. Я поднял голову и понял: они торопились, но не могли уйти слишком далеко. У меня ещё есть время.

Я вскочил в седло и направил коня в реку. Холодная вода ударила по ногам, брызги хлестали в лицо, но я держал поводья крепко и заставлял жеребца идти вперёд, пока течение пыталось увести его в сторону. Камни скользили под копытами, и каждый шаг грозил падением, но мы всё же выбрались на другой берег.

Там меня ждало новое испытание. Следы остались, колёса всё так же тянулись по влажному песку, но… они изменились. Повозка шла легче. Я видел это ясно, как видит только тот, кто половину жизни провёл на охоте и в лесу.. Колёса перестали врезаться в землю так глубоко, нагрузка ощутимо уменьшилась. Это могло означать только одно: часть груза сняли, либо кто-то покинул повозку.

Я застыл в растерянности, позволив дракону вырваться на поверхность сознания. В груди гулко отзывался его вопрос — где искать дальше? Лидию могли увезти по реке, в лодке, скрыв следы в воде, а могли посадить на лошадь или и вовсе воспользоваться магией. А повозка ушла налегке по дороге, уводя меня в сторону. Что из этого правда, а что ловушка?

Я стоял у кромки реки, всматриваясь в смазанные следы, и впервые за долгие годы позволил себе колебание. В груди клубилось тяжёлое дыхание дракона, он требовал ответа прямо сейчас, шипел во мне: «В воду! Там твоя истинная!» Но холодный рассудок твердил другое: если я сейчас рискну и сверну наугад, то потеряю все остатки времени. Лодку на ночной реке не найти, следы смоет течение, и останется лишь беспомощно кружить вдоль берега, вдыхая запахи воды и мха. Повозка же оставляла дорожную борозду, и пусть она теперь легче, но она существует, её можно настигнуть, тех, кто ведёт, можно допросить, заставить говорить, даже если придётся выжечь правду из костей.

Я выдохнул резко и глухо, словно выбросил из себя остатки сомнений. — Нет, — сказал я почти беззвучно. — Сначала повозка.

Решение не стало легче от того, что я его принял. Оно обожгло меня изнутри, оставило после себя горечь. Но другого пути не было: я должен идти туда, где есть хоть шанс на ответ.

Я слез с коня, вытащил из сумки писчие принадлежности. На колене развернул пергамент, который успел захватить в спешке. Писать было трудно — пальцы дрожали, как в лихорадке, буквы рвались неровные, будто каждая строка была выцарапана когтем, а не выведена рукой. Но в этих рубленых словах не было лишнего:

«Серый. Я у брода на реке недалеко от замка. След уходит на север. Повозка стала легче, значит, сбросили часть груза или кого-то увезли. Отправь часть людей вниз по течению. Сам встречай на дороге, держи людей настороже. Допросить возницу любой ценой.Главное — добыть сведения. Ф.»

Я сворачивал лист и чувствовал, как с каждой складкой внутри меня скручивается терпение. Времени почти не оставалось. Я вложил послание в тубус, закрепил у специального дорогостоящего артефакта и только после того, как магический огонь погаз, а письмо отправилось, только тогда позволил себе вдохнуть глубже.

Конь фыркнул, мотнул головой, будто и сам знал, что дорога ждёт нас. Я положил ладонь ему на шею, ощущая горячую дрожь под кожей. Мы оба были на пределе. Но именно эта дрожь напоминала: живы, а значит, можем продолжать.

Я поднялся в седло, подтянул поводья и на миг позволил дракону коснуться моих чувств. Не полностью, иначе я потерял бы контроль, но достаточно, чтобы обострить зрение и слух. Ночь распахнулась, как натянутая струна: я слышал потрескивание веток далеко впереди, шорохи мелких зверьков, запах свежего пота и мази, впитавшийся в колёсные борозды. Дорога звала вперёд.

И всё же, когда я тронул коня, внутри продолжал жить колючий вопрос: а вдруг Лидию увели именно в реку? Вдруг её и след простоял здесь последние минуты, пока я ломал голову, и теперь она уже далеко, в лодке, где её дыхание заглушает плеск вёсел? Я заставил себя отогнать эти мысли. Даже если так, повозка всё равно поведёт меня к тем, кто это сделал. А значит, через них я доберусь и до неё.

Конь перешёл на галоп, и дорога под копытами отзывалась гулким эхом. Я гнался не только за повозкой — я гнался за каждой крупицей надежды, что ещё оставалась в этой ночи.

Рассвет застал меня в седле, когда глаза уже резало от усталости, а тело отказывалось повиноваться. Но впереди, на пригорке, показалась повозка. Тяжёлая, скрипучая, с навьюченным тряпьём и парами крестьянских меринов, которые едва переставляли ноги. Сердце рванулось — вот она. Я пришпорил коня и сорвался с места.

Возчик заметил меня, обернулся и тут же вцепился в вожжи. Меринам сил хватило только на жалкую попытку ускориться. Я нагнал их в несколько мгновений, конь взмыл рядом, и я схватил крестьянина за плечо, рывком останавливая повозку. В тот же миг из-за рощицы показался Серый с людьми, и мы почти одновременно сомкнули кольцо вокруг жалкой телеги.

— Где она?! — мой голос прозвучал так, что лошади взвились на дыбы. — Говори, иначе…

Крестьянин побледнел, руки задрожали так, что вожжи выскользнули и упали под копыта. Его глаза бегали из стороны в сторону, и видно было, что человек до смерти перепуган.

— Господин… я ничего… я только помог… — он заговорил торопливо, заикаясь, — старец подошёл ко мне на постоялом дворе… просил довезти его и дочь… она спала, беременная… сказал — усталая, лекарь велел ей отдыхать и дал лекарства…

Серый спрыгнул с коня, рывком поднял брезент. Там были только пустые мешки, кувшин с водой и пара старых покрывал. Ни Лидии, ни лекаря. Лишь запах чужого настоя, въевшийся в ткань.

— Проклятье, — прошипел он сквозь зубы. — Мы гнались за пустотой.

Я спрыгнул на землю, сердце колотилось в ярости, будто сейчас разорвёт грудь. Всё сходилось: лекарь перехитрил нас, использовал крестьянина как щит, пустил нас по ложному следу. Мы потеряли ночь. Мы потеряли время, которое сейчас значило все.