С рассветом колодец выглядел ещё холоднее, чем вчера вечером: каменные круги отбрасывали серые тени, а воздух над краем дрожал от слабого запаха влаги и трав, будто сама земля вздыхала от усталости; лекарь подошёл неспешно, как тот, кто считает себя вправе изменять чужие жизни и решать, кому ещё можно жить, а кому предстоит сделать последний выдох. Он заглянул внутрь и замер: тело Лидии лежало, как тряпичная кукла, лицо было бледно-серым, губы сухими, а в области живота едва заметно дрожала короткая волна — слабый ответ того, что ещё теплится в ней жизнь. Его рот тут же искривился. Эта девчонка опять умудрилась испоганить все его планы. Ну как так вообще можно? Она должна была промучиться ещё хотя бы день, но в результате оказалась слабее, чем он предполагал. Сейчас это определённо было проблемой. Ведь ей ещё надо было родить ребёнка. Ослабленного ребёнка, который бы помог ему выкрутиться из всей этой ситуации и осуществить свой план.

Он не позволил себе шумного возмущения, хотя ему никогда не нравилось, когда портили его планы, а эта девчонка делала это с завидной регулярностью. Сейчас его действия требовали точности, и он действовал, как врач, давно привыкший отбрасывать эмоции в сторону. Так что сначала он убрал ловушку, которую приготовил на тот случай, если эта безумная всё же решит самостоятельно выбраться из колодца, а затем сплёл магическую сеть, чтобы поднять девушку со дна. Пару минут — и она уже лежала на камне, словно мешок, а лекарь тут же приступил к осмотру. К его облегчению, ребёнок был ещё жив, хоть и очень ослаблен; состояние же матери его не интересовало, он всё равно не собирался помогать ей выжить. Вот только он понимал, что каждый миг на весах, и что если он не начнёт роды немедленно, то и шанс на спасение, и шанс на собственное благополучие улетучатся.

Он устроил примитивный лазарет у края колодца: сушёные салфетки, горячая вода, обеззараживающий раствор, и руки его, которые раньше изящно вводили иглы и лепили мази, теперь действовали хладнокровно и быстро, готовя инструменты, которые могли бы понадобиться для того, чтобы вытащить ребёнка живым. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества; была только практическая раздражённость и расчёт — всё усложнилось, а значит, потребовалась ловкость и холодный ум, черта, которой он обладал в избытке. Он шептал под нос короткие, строгие приказы самому себе, как будто это могло хоть как-то помочь во всей этой ситуации.

Фарим Веллор

Светало. Первые бледные полосы рассвета рвались сквозь верхушки деревьев, и каждый новый луч казался мне ножом, отрезающим секунды. Я чувствовал — мы уже близко. Зов бился в груди всё яснее, словно сердце Лидии стучало прямо внутри меня, и это чувство не оставляло сомнений: она где-то совсем рядом.

Но внезапно поток оборвался. Будто кто-то резко перерезал тончайшую нить. Тишина ударила сильнее грома. Я едва не выронил поводья — мир на миг лишился цвета, дыхание остановилось.

— Нет… — прошептал я, но голос сорвался, и в этот шёпот вместился весь ужас. Зов исчез, будто его никогда не было, и пустота, оставшаяся после него, оказалась страшнее любой боли.

Серый, кажется, что-то кричал сзади, но я не слышал. Всё вокруг сузилось до одной мысли: я опоздал. Или почти опоздал. Лидия. Ребёнок. Если зов оборвался, значит силы иссякли, значит они больше не могут держаться.

Я не мог позволить себе сдаться. Даже если последняя искра угасла — я всё равно должен был добраться, потому что иначе я никогда себе этого не прощу.

Конь взмыл вперёд, и я больше не замечал дороги, не замечал рваного дыхания, не ощущал веток, которые били по лицу. Внутри всё сжалось в один пульсирующий комок — туда, где они ждали. Я приказывал себе верить, что зов оборвался не потому, что их больше нет, а потому что силы закончились. Что я ещё могу успеть, надо только постараться.

Воображение тем временем рисовало самые худшие картины: пустое тело, холодные губы, мёртвый взгляд ребёнка, которого я так и не успел даже взять на руки и узнать как следует. Эти мысли резали сильнее когтей, и каждая новая вспышка страха только подстёгивала меня гнать быстрее.

«Только держись… ещё миг, ещё вдох», — повторял я беззвучно, словно мантру, и с каждым повторением гнал коня быстрее. Солнце уже пробивалось сквозь кроны, воздух становился прозрачным и резким, и в этой утренней ясности я чувствовал, как надежда ускользает вместе с тенью, но я не мог остановиться.

Я должен был успеть. Я обязан был.

Я выскочил на опушку так, будто земля под копытами вдруг разверзлась и выплюнула меня там, где я должен был быть. Мир на долю секунды разделился на то, что было наверху — ещё бледнеющее предрассветное небо, и то, что было внизу — узкую сцену у края колодца, от которой всё во мне заледенело.

Первое, что бросилось в глаза, — неестественная, жуткая бледность Лидии, которая в этих неровных лучах казалась синей и неживой. Вторым я заметил лекаря, который расположился вместе со специальным ножом между её ног и прямо на моих глазах доставал из её разверзнутого чрева моё дитя.

Всё моё тело буквально пронзило судорогой; это было неправильно. Всё происходящее вокруг было ужасно и противоестественно. В груди заговорил зверь, требовавший расплаты; он кричал о том, что я должен накинуться и разорвать лекаря на части, и я честно пообещал себе, что именно так и сделаю, но не сейчас, позже, потому что понимал цену каждой секунды и знал, что сейчас на первом месте — жизнь, а не месть.

Ребёнок издал сначала слабый, хриплый звук, а затем, словно натянутая струна, голос стал крепче, и в этом крике было обещание и вызов одновременно. Из меня в этот момент словно вынули и жизнь, и магию. Мой сын был жив. Жив. И сейчас только от меня зависело, что будет дальше. Больше всего мне хотелось подскочить к лекарю и просто покончить с ним раз и навсегда, но я понимал, что это не самое разумное в этой ситуации.

Поэтому я быстро сплёл плетение и обездвижил лекаря, не столько для того, чтобы он не смог убежать — это у него и так бы не получилось, — сколько для того, чтобы он не смог причинить вред моей семье.

Именно в этот момент лекарь поднял глаза, и в них я прочёл то, что всегда читается на лицах, пойманных с поличным: страх и ярость. Он тут же начал пытаться оправдаться, рассказывать, что «нашёл, случайно, услышал шум, решил помочь» — и всё это было мерзко и неправдоподобно. Но главное: я не мог себе позволить тратить на него ни секунды своего времени, потому что это означало бы, что я не трачу его на заботу о Лидии и ребёнке.

Серый и его люди выскочили на опушку в тот же момент, когда я уже стоял над колодцем, и их появление было похоже на удар — не потому, что мне была нужна помощь, а потому, что мир вновь обрёл силу привычного порядка: люди, поступки, приказы. Я мигом отвернулся от лекаря и начал действовать именно так, как того требовала ситуация. — Закройте лекарю рот, свяжите руки и приставьте к нему охрану, чтобы он не мог причинить вреда или сбежать! Несколько мужчин тут же спешились и бросились выполнять мои приказы. В это же мгновение я рванул к Лидии, потому что всё, что имело сейчас цену, было у меня прямо тут.

Она выглядела хуже, чем я ожидал даже в самых дурных снах: шёлковые волосы слиплись и напоминали мочалку, кожа была словно пергамент, разрез вдоль живота — просто варварство рук мясника. Я слышал о кесаревом, но то, что было сейчас передо мной, больше походило на боевую рану, от которой непросто восстановиться. Ребёнок лежал рядом на тряпке, крошечный, с кожей прозрачной, как листок, и в нём не было той энергии, которую я привык слышать в младенцах. Его крик был слаб и короток, и в нём слышалось то, что я не хотел слышать — следы того, как он истратил свой ресурс, чтобы звать меня, и теперь за это платит.