— Я не трусиха, просто не хочу, — Мирослава не любила, когда кто-то указывал на ее слабости. Обычно в тех случаях, когда ее брали на слабо, она всегда поддавалась. Но, сейчас ей не хотелось участвовать в этом мракобесии.

— Тогда просто посмотри! Перебори свой страх! — пыталась уговорить подругу Катя. Вскочив, она поправила подол белой длинной рубахи и освободила место. Мирослава вздохнула, пытаясь убедить саму себя, что скоро это все закончится, и они пойдут домой А страшным будет гнев ее бабули, от которого мало не покажется и ей, и неугомонной Катьке.

Сев на намытый и гладкий деревянный пол бани, она слегка дрожащей левой рукой повернула к себе зеркало.

— Скажи слова, — напомнила Катя тихим, полным предвкушения голосом. Мирослава прерывисто вздохнула.

— Ох… Суженый-ряженый, приходи ко мне, на глаза покажись. Когда узнаю тебя, восвояси воротись, — нехотя произнесла Мирослава и уставилась в зеркало. Больше всего ей хотелось зажмуриться, отвести взгляд, либо же швырнуть это зеркало от себя подальше. Отражение расплывалось от огня свечи, но кроме своего глаза, округленного от страха, она ничего не видела. Тихое дыхание двух совсем юных подруг и тление остывающих угольков в печи — единственное, что привлекало внимание и слух.

Посмотрев в зеркало еще пару секунд, Мирослава уже собиралась отвести взгляд, как из-за левого плеча в отражении на нее уставились два желтых, немигающих глаза. Резко обернувшись, она наткнулась взглядом на смирно сидящую Катю. Та тоже подпрыгнула на месте, испугавшись резкого движения в такой таинственной обстановке.

— Что такое? — спросила она дрожащим шепотом, боясь опустить взгляд на зеркало.

— Я там увидела кого-то, чьи-то глаза! — скороговоркой ответила Мирослава, чувствуя, как у нее выпрыгивает из груди сердце.

Катя нервно хохотнула.

— Ты, случайно, в зеркале не своих испугалась? Потому что, когда я увидела тебя впервые, тоже было непривычно...

— Да нет же! Там были желтые глаза! Не мои!

Ее собственная особенность в виде необычных глаз, имеющих окрас, очень похожий на переливы северного сияния, постоянно привлекала много ненужного внимания. Каждый норовил спросить: Что это у нее с глазами? А саму обладательницу такой необычной радужки эти вопросы вынуждали тихонько злиться. Ей просто надоел чужой банальный и порой нетактичный интерес.

Упоминание желтых глаз все же напугало ранее храбрящихся подруг, и они прижались поближе друг к дружке.

— Ты не шутишь?!

— Ты за кого меня держишь?!

— Вот же… Как думаешь, это были глаза суженого? — шепнула темноволосая девочка, испуганно оглядываясь.

— Типун тебе на язык! Уходим! — быстро вскочила с места Мирослава и, схватив за рукав рубашки подругу, бегом помчалась из парилки. Дойдя до двери они встали как вкопанные. В маленькое окошко кто-то скребся тонкими когтями.

Холодный пот выступил на спине. Волосы на голове, кажется, зашевелились от ужаса. Девочки прижались ближе друг к другу, когда скрежет стал сильнее и настойчивее.

— Мира, я боюсь, — дрожащим голосом зашептала Катя и закрыла лицо ладонями. Мирослава, выйдя из оцепенения, сковавшего тело, быстро глянула на истерику подруги. Вот ведь угораздило!

— Все хорошо, — зашептала она, стараясь успокоить и убедить в сказанном в первую очередь саму себя, — мы что-нибудь придумаем или позовем на помощь!

Да уж, на помощь! Осталось только начать орать во всю ивановскую среди ночи. Как только слова были сказаны, скрежет прекратился так же резко, как и начался. Постояв еще пару минут и прислушиваясь к звукам на улице, Мирослава тихонько приоткрыла дверь в освещенный лунным светом предбанник.

Все было тихо.

Открыв дверь шире, девочка высунула голову и осмотрелась. Убедившись, что никого нет, Мирослава схватила истерически всхлипывающую Катю за руку и быстрым шагом вышла из парилки. Оказавшись на улице, она смотрела прямо перед собой, боясь сбиться с натоптанной от бани к дому тропинки. Адреналин бушевал в крови, от чего подруги перешли на бег.

Добежав до узкого прохода между сараями и пропустив Катю вперед, Мирослава ринулась за ней следом, но почувствовала, что зацепилась за что-то ногой и стала падать. Успев выставить перед собой руки и смягчив тем самым удар о насыпную гравийную дорожку, она попыталась встать, когда поняла, что ее ногу кто-то держит.

Резко глянув в сторону, Мирослава увидела черную лохматую руку, обхватившую ее лодыжку. Крик застыл в онемевшем от ужаса горле. Острые когти впивались в тонкую девичью кожу, царапая и оставляя порезы. Существо, которое в кромешной тьме было сложно четко различить, с уверенной силой тащило ее обратно к бане, несмотря на то, что было в несколько раз меньше девочки подростка. Сверкая красно-желтыми глазами оно то ли хрюкало, то ли что-то неразборчиво бормотало. Набрав в легкие больше воздуха, Мирослава хотела закричать, когда ее опередили.

— А ну, чур! Дрянь поганая! Мало я тебе угощений да банных принадлежностей таскаю?! Развелось вас, сладу нет!

Серафима Николаевна стояла в неподвязанном халате поверх простой ночнушки и поднимала вверх костыль. На ее лице не было характерных возрасту морщин, но в глазах читалась мудрость прожитых лет. И хоть для своего возраста Серафима Николаевна выглядела молодо, у нее был взрослый сын и внучка, что обязывало принять на себя роль любимой бабули. Единственное, что могло выдать ее истинный возраст — седина, взявшая власть на густой светлой шевелюре и изящный костыль, на который та порой опиралась при ходьбе.

Сколько на самом деле лет было Серафиме Николаевне Мирослава не знала, но вот отец уже встретил свой пятый десяток. Она сама была поздним ребенком. Михаил и Ольга, родители Мирославы, к слову, уже не раз звали бабушку переехать в Санкт-Петербург. Квартира у них была большая, да и работа была такой, что их подолгу не бывало дома. Ведь жизнь в культурной столице была куда интересней, чем в далекой деревне где единственным развлечением оставались куры, коровы да огромный огород в несколько десятков соток. Бабушка переезжать отказывалась. Хозяин — барин, как говорится!

Девочка, у которой сердце готово было уже вот-вот остановиться от безвыходности ситуации, чуть выдохнула. Но когда увидела, что костыль хрупкой и изящной бабушки, превращается в длинную палку, озаряясь неярким голубоватым свечением, вытаращилась на это зрелище во все глаза. Недолго думая, Серафима Николаевна замахнулась и со всей силы, что была в ее руках, ударила палкой по существу. То, издавая нечеловеческий визг, взлетело в воздух, зависнув на мгновение над крышей бани, сделало сальто и юрко нырнуло в печную трубу. И было таково!

Мирослава лежала без сил, пытаясь прийти в себя, когда та самая палка уперлась своим концом в землю рядом с ее головой.

— Вот так бы и отходила по башке твоей бестолковой! — поджав губы, проворчала женщина, глядя на внучку. — Вставай, горе мое.

Поднявшись на ноги, девочка пошла вслед за своей спасительницей, с опаской оглядываясь в сторону бани.

— Не бойся, следом он не пойдет. Долго еще будет раны от удара посоха зализывать.

— Посоха? — удивилась девочка, но, мотнув головой, задала новый вопрос: — А кто это был, бабуль? А как это ты его так?

— Цыц! — приказала Серафима Николаевна. — Внучка, вот скажи, ты совсем из ума выжила в такую ночь в баню лезть? Катерина, наверное, головой-то точно тронется.

Сомневаясь, стоит ли говорить бабушке о том, что инициатором сего злоключения была совсем не она, Мирослава прошла в дом, запирая дверь на щеколду. Тяжело ступая, женщина прошла на кухню, всем видом показывая, что разговор не окончен.

Катя, зареванная и с опухшими глазами, сидела на деревянном стуле за круглым столом, застеленным кипенно-белой скатертью. Держа подрагивающими руками только что предложенную чашку с чаем, старалась сдерживаться от новой волны истерики.