Ужас, холодный и ясный, сменился чем-то горячим, едким, поднимающимся из самой глотки. Вина, прокалённая в горниле ярости.

Ария оторвала взгляд от Домино и уставилась на Рея. Но видела не его. Видела пыль, крошку, синие лица в темноте под завалами. Свой крик, от которого дрогнули стены.

— Двое, — голос сорвался, хриплый и сдавленный, будто её душили. — Из-за моего… из-за моего высокомерия. Я думала, что управляю этим. Я думала, что это оружие.

Она заломила руки, пальцы впились в плечи до белизны в костяшках. Мелкие камушки на полу у её ботинок начали назойливо дребезжать, как при близком разрыве.

— А ТЫ!

Это был уже крик. Резкий, режущий, брошенный в лицо Домино. Она рванулась к нему на шаг, и Рей инстинктивно выставил руку — не останавливая, а просто обозначая присутствие. Защиту. Отчего — было уже неясно.

— Ты дал мне в руки бомбу! И сказал, что это фонарик! Ты отправил меня сюда, зная, что я… что я такое! Зная, что я могу всех убить! И не сказал НИЧЕГО!

Её поле, грубое и плотное, било волнами. В углу затрещал и погас аварийный фонарь. По штукатурке змеёй побежала трещина.

Домино принял этот удар. Не физически — ментально. Он даже не шелохнулся. Его глаз сузился, анализируя угрозу так же, как он анализировал траектории зенитного огня. В ответе не было оправданий. Был сухой отчёт об аварии.

— Твоё место — не на поле боя. Оно — в лаборатории под подавителями. «Гаунт» готовится эвакуировать персонал и отбыть. На нём ты возвращаешься в Академию псионических исследований. Это не обсуждается. Приказ уже в журнале.

Это было логично. Безупречно с точки зрения устава, тактики и сохранения ресурсов. Изолировать нестабильный элемент. Свести риски к нулю.

Рей молчал всё это время. Он смотрел то на Арию, сжатую в тисках собственной силы, то на Домино, этого каменного истукана от долга. И видя, что чаша весов качнулась в бездну, он не встал между ними. Он встал рядом. С Арией.

И заговорил. Не с ней. С Домино.

— Отправив её сейчас — всё равно что выбросить контуженного в шлюз без скафандра, капитан. Она не выдержит перелёта. А мы, — он твёрдо держал взгляд, — не выдержим здесь без её способностей. Совсем.

Домино медленно перевёл на него взгляд. В нём мелькнуло раздражение — как у мастера, когда подмастерье предлагает абсурдное решение.

— Её способности — источник проблем, капрал, а не решение.

— Её эмпатия — единственное, что позволяет находить выживших сквозь три метра бетона и нейтринные помехи, — парировал Рей. Его голос был низким, настойчивым. — Поисковые дроны слепы. Сенсоры врут. А она… она слышит. Шёпот. Я видел, как она работала в похоронной бригаде. Она находила тех, кого все уже списали. Не по приборам. По тишине в их голове.

Он шагнул ближе, уже не как подчинённый, а как человек, предъявляющий факты.

— Мы можем спасти тех, кто ещё заперт в обломках. Кто умирает от жажды в тёмных бункерах. После — будем разбираться с академиями и приказами. Сейчас мы хороним не миссию. Мы хороним людей. Моих людей.

В последних словах зазвенела сталь. Не вызова. Ответственности.

— Они были под моим командованием. И я говорю: она нужна здесь. Чтобы их смерть не была напрасной. Чтобы следующий, кого мы не успеем найти, получил шанс. Дайте ей этот шанс. Дайте им.

Ария стояла оглушённая. Ярость ещё клокотала внутри, но слова Рея пробились сквозь неё, как луч света сквозь дым. Он не отрицал её вину. Предлагал искупление. Не бегство в стерильную камеру, а тяжёлую работу здесь, в аду, который отчасти она помогла создать.

Домино смотрел на них обоих. Его ледяная маска осталась неподвижной, но в глубине зрачка что-то шевельнулось. Расчёт. Оценка новых переменных. Прагматик в нём признавал логику Рея.

Тишина длилась несколько секунд, отмеряемых лишь трепетанием пламени. Затем Домино резко, почти механически, кивнул — не в знак согласия, а фиксируя решение. Взгляд вернулся к Арии, но стал ещё более отстранённым, будто он сканировал спецификацию опасного груза.

— Допущение принято, — произнёс он. — Но параметры изменены. Условие: двенадцать часов.

Тяжёлое молчание повисло после его слов. Густое, наполненное остаточным электричеством.

Именно в этой тишине Домино вынес приговор. Не как взрыв. Как остывающую сталь.

— Двенадцать часов, — повторил он. — Не для того, чтобы научиться контролю. Для того чтобы не убить ещё кого-то до отлёта.

Ария фыркнула — горько, с вызовом.

— А что, по-твоему, я тут делала все эти недели? Училась вышивать? Я выживала! Я…

— Выживание не синоним контроля, — отрезал он. — Твои способности — это плазма, Ария. Раскалённая, живая материя с температурой в миллионы градусов. В Академии для такой плазмы есть магнитные ловушки — менторы, барьеры, методики. Они удерживают её в контейнере, не давая коснуться стенок.

Он сделал шаг к ней. Не угрожающий — диагностирующий. Взгляд скользнул по её дрожащим рукам, по теням под глазами.

— Здесь полей сдерживания нет. Есть только хрупкий корпус — твоя голова. И всё, что вокруг. Ты можешь держать форму час, два, сутки. Но в момент паники, ярости, даже… счастья, — это слово он произнёс с лёгкой, холодной гримасой, — поле дрогнет. И плазма сожжёт всё вокруг. Начиная с тебя. И заканчивая тем, кто окажется ближе всего.

— Так научи меня! — вырвалось у неё, и в этом крике была не злость, а отчаянная мольба. — Ты же знаешь! Ты пришёл! Скажи, что делать!

Он покачал головой. Медленно. Окончательно.

— Я пилот, Ария. Не пси-инструктор. Я могу посадить горящий шаттл с завязанными глазами. Но я не могу научить тебя строить ментальные щиты. Для этого нужен специалист. Которого здесь нет. И тишина. Которой здесь тоже нет.

Он отвёл взгляд к тёмному провалу окна, за которым лежали руины.

— Мой совет не совет. Это условие выживания. Избегай сильных эмоций. Избегай близости. Для их безопасности. И для твоей же.

Ария задохнулась от этой ледяной, безвыходной логики.

— А ты? — голос стал тихим, острым, как скальпель. — А ты, почему тогда сам меня сюда послал? Была же миссия, да? «Простая проверка». Возвращение в строй. Ты же был уверен! Уверен, что всё под контролем, что твой гениальный план сработает! Или ты просто бросил меня, как отработанный материал, в первую же дыру, чтобы посмотреть: взорвусь я или нет?!

Это попало в цель. Впервые за весь разговор его лицо дрогнуло. Не мускулы — что-то глубже, в напряжении скул. В изумрудном зрачке вспыхнула и погасла искра. Не на неё. На себя.

— Ситуация… — начал он, и голос, всегда железный, дал микроскопическую трещину, хрипоту усталости. — Ситуация вышла из-под контроля быстрее, чем я предвидел. Это превратилось в полноценную войну. Я не хотел втягивать тебя в такое. Это был провал планирования. Мой провал.

Он сказал это без пафоса. Просто констатировал урон. Но в этих сухих словах висела тяжесть настоящей вины. И от этого становилось только хуже. Потому что это значило, контроль и его абсолютная воля тоже дали сбой.

Он резко повёл плечом, словно сбрасывая невидимый груз, и снова стал командиром.

— Я пришёл сюда, потому что должен был убедиться, что ты жива. Списать неисправное оборудование — одна процедура. Потерять человека — другая. Я убедился.

Его взгляд, холодный и завершающий, скользнул по ней, по Рею, по убогому уюту ризницы.

— Всё остальное — помеха миссии. Выживанию гарнизона. И твоему собственному.

Он развернулся. Без прощания. Без кивка. Бронекостюм тихо скрипнул.

Шаги по каменному полу коридора прозвучали чёткими, неумолимыми ударами. Раз. Два. Три. Они не замедлились. Не остановились. Просто удалялись, растворяясь в шуме ночного лагеря.

Грубая деревянная дверь вернулась на место с глухим, тяжёлым стуком, отрезая их от внешнего мира.

Ария стояла, не шевелясь. Внутри была пустота. Глубокая, гулкая, холодная. В неё провалились и ярость, и страх, и вопросы. Осталась только фраза, тяжёлая, как свинец: «Помеха миссии».