Я пожал сухую ладонь.

— Подполковник Клюковкин.

— Хорошо сработали, чисто. Но расслабляться рано. Генерал Гаранин сейчас в штабе. Я назначен его помощником. Пока есть возможность, надо продолжать вылеты. Машины дозаправляем, осматриваем, и надо продолжать работу, — сказал Шестаков деловым тоном, словно речь шла о доставке почты, а не о прорыве блокады.

— Обратно? — спросил Завиди, стряхивая пепел.

— Обратно. Людей вывозить, туда грузы — продовольствие, медикаменты… и «специзделия», — кивнул Шестаков.

— Называйте вещи своими именами. Мы не вчера родились, Кирилл, — прямо сказал я.

— Автоматы, РПГ, боеприпасы. Ополчению нечем держать оборону, — понизил голос Шестаков.

Я вспомнил разрывы на стадионе и грохот артиллерии. Маловато будет только одних автоматов.

— Слушайте, Кирилл. «Калашами» и «шайтан-трубами» они грузин не удержат. Там «Грады» работают, гаубицы и танки. Абхазскую гвардию, обороняющую город, с землёй ровняют.

— Там тяжёлое нужно, или авиация, чтобы эти батареи подавить, — добавил Георгий.

Шестаков поморщился, словно от зубной боли.

— Я всё понимаю, товарищи. Но Москва добро на прямое вмешательство не даёт. Грузия — суверенное государство. Уже признано многими странами, в том числе и США… Подали заявку на членство в ООН. К сожалению, теперь это уже не Советский Союз, где мы могли просто навести порядок двумя полками…

— Вот такой бравады не надо, — поправил я Шестакова по поводу двух полков.

— Это не мои слова, кстати. Официально Советский Союз — нейтральная сторона. Мы выполняем гуманитарную миссию. А всё остальное… по мере возможностей, — сказал Кирилл и многозначительно посмотрел на наши борта.

Завиди вдруг резко выдохнул и выругался по-абхазски. Он швырнул недокуренную сигарету на бетон и с силой растёр её каблуком лётного ботинка, превращая в крошево.

— «Уже не Советский Союз»… — прошипел он, глядя на Шестакова с нескрываемой горечью. — Вот так у нас совсем ни хрена от Союза не останется. Одни ошмётки да трупы. Суверенное государство, мать их… Детей они там тоже суверенно убивают?

Он сплюнул в сторону и, не прощаясь, резко развернулся и ссутулившись пошёл к своему «шмелю».

Шестаков проводил его взглядом, но ничего не сказал. Лишь поправил волосы и повернулся ко мне:

— Готовьтесь, Александр. Вылет через сорок минут.

Шестаков начал уходить, но резко остановился.

— И ещё. Саша, я знаю, что ваша супруга здесь. Не спрашивайте, откуда мне это известно.

— Я многих ваших коллег знаю. С некоторыми хлебнул и дерьма, и крови с песком достаточно. Так что ваша осведомлённость меня не удивляет, — ответил я.

Шестаков кивнул и подошёл ближе.

— Здесь становится опасно. И даже в Гудауте. Операция «Меч», как назвало эту военную кампанию грузинское руководство, пошла явно не по плану. А это значит, что будет только всё хуже.

— Есть возможность, как-то вывезти Антонину? — уточнил я.

— Да. Завтра рано утром будет Ан-12. Можете посадить её на этот самолёт, и он её доставит в Союз.

— Спасибо, — кивнул я и пожал руку Шестакову.

Антонину было непросто заставить улететь из Гудауты, но мне это сделать удалось. Так что рано утром мы пошли с ней к самолёту.

Небо на востоке только-только начинало сереть, разбавляя чернильную густоту ночи бледной полосой. Самое глухое, зябкое время четыре часа утра. В воздухе висела тяжёлая влага, оседая росой на бетоне рулежек.

Мы шли к стоящему да дальней стоянке Ан-12. Я нёс две большие сумки, а рядом, стараясь попадать в шаг, шла Тося. Никакого белого халата — сегодня она была красивой женщиной, одетой по последней моде этого странного, тревожного лета девяносто первого.

На ней были голубые джинсы-«варёнки» облегающие фигуру и лёгкая светлая блузка, из-под которой виднелась простая белая майка. Волосы она собрала в строгий хвост, но выбившаяся прядь всё равно падала на лицо.

— Саш, это глупо. Ты же знаешь, я могу помочь. В санчасти завал. Рук не хватает. А я улетаю, как какая-то курортница, — сказала она негромко, но твёрдо.

В её голосе звучали не капризные нотки, а уверенность прапорщика медицинской службы. Пусть и находящегося в отпуске.

— Тося, отставить. Ты сейчас не прапорщик, а гражданское лицо на борту военного самолёта. Этот рейс один из немногих, которые смогло пролоббировать наше руководство. Другого шанса не будет. Ни поезда, ни корабли не ходят. Ты хочешь, чтобы я думал о том, как ты здесь под обстрелами бегаешь, или о задаче?

Она замолчала, недовольно поджав губы.

Вокруг самолёта уже суетились люди. Тут были женщины, закутанные в платки, сонные дети, старики. Их торопливо, но без паники, подсаживали внутрь солдаты из аэродромной роты.

Внутри грузовой кабины горел дежурный свет. Вдоль бортов на откидных скамейках уже сидели люди, плотно прижавшись плечом к плечу.

Я занёс сумки и поздоровался с экипажем. Оказалось, что командир корабля служил в Кабуле в 1980–1981 годах и часто мы с ним пересекались то в Баграме, то в Джелалабаде.

Так что я сразу попросил его, чтобы в Краснодаре, куда будут вывозить наших сограждан, помог добраться до вокзала. Ребята сказали, что всё сделают в лучшем виде.

Когда я вышел из самолёта, Антонина стояла грустная, скрестив руки на груди.

— Ну всё, Антонина Степановна. Тебе в Краснодаре помогут. Будь аккуратнее только…

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, словно стараясь запомнить каждую чёрточку лица. Глаза у неё блестели, но она не заплакала.

— Ты сам… смотри у меня. Геройствовать в меру. Понял? — сказала она и поправила мой воротник.

Её руки скользнули по моей груди, и она резко притянула меня к себе.

Её губы были холодными. Это было не киношное прощание, а короткий момент близости перед разлукой. Она крепко сжала мои плечи, не собираясь отпускать.

— Всё. Иди работай, командир. Люблю тебя, — погладила она меня по щеке.

— И я люблю тебя.

Она отошла на пару шагов, и тут же остановилась.

— Саша, я… тут всё сказать хотела. Да только всё…

В этот момент бортовой техник крикнул, что сейчас будет запуск.

— Говори, пока есть время.

Тося внимательно смотрела на меня, а потом ещё раз крепко поцеловала.

— Я… люблю тебя, — вновь сказала она и ушла к самолёту.

Тося уже не обернулась, шагнула в самолёт, исчезая среди других пассажиров. Техник махнул рукой, и грузовой люк с гулом начал закрываться, отсекая свет и звуки.

Я отошёл на безопасное расстояние. Лопасти двигателей начали раскручиваться, превращаясь в сверкающие круги. Ан-12, качнувшись, медленно порулил на старт. Я провожал его взглядом, пока рёв двигателей не стал оглушающим на взлётном режиме, и тяжёлая машина не оторвалась от полосы, уходя в серое небо, в сторону моря.

— Улетела, Александр Александрович, — сказал я про себя.

— Сан Саныч, нам уже пора, — услышал я голос Вани Потапова справа от себя.

Я обернулся. Он держал в руках охапку моего снаряжения. Лицо его было сосредоточенным, никаких лишних вопросов.

— Держи, командир, — он протянул мне защитный шлем ЗШ-5 и разгрузочный жилет, он же «лифчик».

Я принял шлем, привычным движением проверяя светофильтр. Следом Ваня протянул мне автомат.

— Парольные числа записал. Вертолёт заправлен. Остальная группа тоже в готовности.

Я надел разгрузку, ощущая привычную тяжесть магазинов. Взгляд на секунду задержался на точке в небе, где исчез самолёт, а потом я повернулся к Ивану.

Но и тут меня будто кто-то направил заглянуть в нагрудный карман. Там где у меня была икона с образом Георгия Победоносца. Вот только карман был открыт, а в нём кроме самой иконы была и записка.

— Сан Саныч, всё хорошо? — спросил Ваня, наблюдая, как я раскрываю маленький листок.

На листке в клетку были написаны тёплые и… весьма интересные слова: «Возвращайся скорее. Мы тебя любим и ждём. Вдвоём». А внизу был маленький рисунок — детская бутылочка.