Синицын быстро прикинул расстояния, щёлкая линейкой НЛ-10.

— Дойдём за двенадцать минут. Точка высадки здесь? — ткнул Синицын карандашом в пустырь у санатория.

— Да. Там старая вертолётная площадка, плиты должны быть целые, — кивнул Беслан и повернулся к Трофимову. — Сколько у тебя людей?

Алексей, который после ухода Гаранина проверял снаряжение, подошёл ближе.

— У меня тридцать человек. Плюс боекомплект, АГС и «Утёс».

— Хорошо. Мы идём ведущими с Бесланом на «двадцать четвёрках». Следом две «восьмёрки» с твоими орлами. Садимся, высаживаем вас и сразу уходим. Если нужно, делаем облёт вашего военного городка, — предложил я, и Алексей согласился.

На словах всё выглядело просто и понятно. Осталось только проверить, так ли это.

Экипироваться я ушёл сразу после обсуждения маршрута. В это время Гаранин уже улетел на переговоры и нам нужно было поторопиться. Помощь в экипировке мне оказали десантники.

— Держи, командир. Пристрелян, почищен. Смазка ещё заводская, считай, — выдал мне автомат коренастый сержант-десантник.

Хорошо, что у них оказался АКС-74У. Взяв автомат, я почувствовал, как металл холодил руки.

Следом мне подали брезентовую разгрузку-«лифчик» под названием «Пояс-А» уже набитый рожками.

— Спасибо, братишка, — кивнул я.

Штатный носимый аварийный запас, я решительно отложил в сторону. В тесной кабине Ми-24 с ним и так не развернуться, а если придётся прыгать и вести бой на земле, то толку от рыболовных крючков и спичек будет мало.

Я скинул тяжёлые лётные ботинки. В такую жару, да ещё если придётся бегать по «зелёнке», ноги в них сварятся за час. Из сумки достал кроссовки — синие, с тремя белыми полосками. Та самая советская лицензия «Адидас». Конечно, их ношение было не по уставу. Но зато удобно, педали чувствуешь идеально, как пальцами. Зашнуровал туго, проверил, не жмёт ли.

Следом я накинул разгрузку поверх выцветшего лётного комбеза. Тяжесть магазинов привычно легла на плечи, успокаивая. Сам «Пояс-А» был немного дополнен карманами для магазинов и медикаментов.

Я проверил магазины на груди, гранаты в боковых карманах. Автомат повесил на шею, а приклад пока не раскладывал.

— Надо в санчасть заскочить. Взять аптечки, — сказал Беслан, заканчивая экипироваться.

Мы вышли в коридор и быстрым шагом направился в санчасть. Войдя в здание, в нос ударил резкий запах спирта, хлорки и лекарств. Я оставил Беслана и пошёл к Тосе. Здесь она помогала местным медикам в процедурном кабинете. Как раз сейчас она и была на своём месте. Дверь в процедурную была приоткрыта, когда я заглянул туда.

— И будь аккуратнее, — прозвучал бархатный женский голос.

— Спасибо, доктор, — услышал я голос ребёнка.

Я шагнул внутрь. В центре комнаты, у большого стола, заваленного коробками с медикаментами, стояла Тося, а к выходу шёл мальчишка с перевязанной рукой. Он улыбнулся мне и прошмыгнул в коридор.

Тося же продолжала торопливо укладывать индивидуальные перевязочные пакеты в большие брезентовые сумки с красными крестами. Её волосы выбились из-под косынки, а на лбу выступила испарина.

Она вздрогнула и резко обернулась. В её руках звякнула стеклянная банка с пинцетами, а лицо налилось краской.

Увидев меня, она поспешила ко мне, но тут же остановилась. Взгляд её больших голубых глаз скользнул по моему лицу. Затем опустился ниже, смотря на разгрузку, оттопыренную магазинами, на автомат, висящий на груди и на кроссовки. Она всё поняла мгновенно.

— Так не одеваются для патрулирования или учебного полёта, — тихо сказала Тося.

Она выдохнула, и краска схлынула с её лица, оставив его бледным, как больничная простыня.

Я кивнул и подошёл к ней ближе.

— Мне бы пару лишних ИПП, если есть, — сказал я, стараясь говорить спокойно.

Она смотрела на меня с дикой смесью страха и какой-то обречённой гордости. Её губы дрогнули, но она не заплакала. Не в первый раз она провожает меня «на работу».

Тося судорожно вздохнула, повернулась к шкафу и сгребла горсть упаковок. Она подошла вплотную и начала рассовывать пакеты в свободные карманы моей разгрузки. Руки её не дрожали, когда пальцы касались ребристых боков магазинов.

— Вот. Жгут я тебе положила американский, он лучше держит. И вот это возьми.

Тося достала из кармана халата два чёрных свёртка и с силой втиснула их мне в нагрудный карман «лифчика».

— Обязательно держи это рядом. Это новые, экспериментальные. Оказывается, предназначалось грузинам, но каким-то образом попало сюда.

Я автоматически перехватил один из свёртков, чтобы поправить его, и замер.

На ладони лежал непривычный розовый резиновый жгут Эсмарха, который на жаре слипался, а на морозе лопался. Это была широкая нейлоновая стропа с пластиковым воротком-палочкой и фиксаторами на «липучке».

— Кровоостанавливающий турникет. Современный, тактический, — произнёс я.

— Ты, похоже, с такой штукой знаком, — выдохнула Тося.

Меня словно током ударило. Я помнил такие штуки. В моём будущем, откуда я родом, они появились массово только в двухтысячных, во время совсем других войн. А здесь, в июне девяносто первого, они уже лежат в санчасти полка в Гудауте.

Я повертел турникет в руках. Чёрный прочный пластик, качественная стропа, продуманная система фиксации времени наложения.

— Сказали, держат артерию намертво, можно одной рукой затянуть. Саш.

Я спрятал турникет в карман. Эта вещь реально могла спасти жизнь, если руку или ногу перебьёт, и помощи ждать неоткуда.

— Спасибо. Вещь нужная.

— Да… Не вздумай там геройствовать попусту. Тебе ещё… в общем, в полку у тебя молодых куча.

— Я ж заговорённый, Тось. Ты же знаешь, — криво усмехнулся я и на секунду накрыл её холодную ладонь своей.

Я поцеловал жену, развернулся и вышел из кабинета быстрым шагом.

С заполненным «лифчиком» я занял своё место, привычно ввинчиваясь в тесное время Ми-24. Здесь пахло так же, как и в любой другой боевой машине за последние двадцать лет — разогретым металлом, авиационным керосином, старой кожей и мужским потом.

— Готов к запуску? — запросил я оператора.

— Да, командир.

Я приготовился к запуску и вышел на связь с руководителем полётами.

— Лачуга, 317-й, доброго дня. Группой запуск, — запросил я.

— Доброго, 317-й. Запускайтесь.

— Понял. 202-й, запускаемся, — дал я команду Беслану.

Свист вскоре перерос в нарастающий вой. Стрелки приборов дрогнули и поползли вверх.

Я бросил быстрый взгляд вправо. На соседней стоянке «восьмёрки» уже раскручивались. Сквозь марево выхлопа я видел, как бойцы Трофимова, пригибаясь под лопастями, запрыгивали в грузовую кабину через сдвижную дверь. Грузились быстро, без суеты, как хорошо смазанный механизм. Последним на борт поднялся сам Трофимов. Перед этим он показал мне поднятый вверх большой палец и запрыгнул внутрь.

Многотонная машина дрожала, а по корпусу прошла мелкая, знакомая до боли дрожь, которая через секунду превратилась в мощную вибрацию. Лопасти несущего винта лениво провернулись раз, другой, а потом слились в прозрачный, ревущий диск.

— 317-й, взлёт группе, по заданию, — запросил я.

— 317-й, взлёт разрешил.

Я мягко потянул рычаг «шаг-газ» вверх. Ми-24 аккуратно оторвался от бетонной поверхности и завис в нескольких метрах.

— Ставим задатчик опасной высоты на 5 метров, — сказал я, настраивая радиовысотомер.

— Понял. Немало? — спросил оператор.

— Ниже летаешь — дольше летаешь, — ответил я.

— Готов, — произнёс в эфир Беслан.

— Внимание, группа… паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку от себя.

Земля качнулась и начала уплывать вниз. Вертолёт, опустив нос, набрал скорость. Только мы прошли торец полосы, я резко заложил вираж и пошёл к береговой линии. Беслан держался чуть дальше от меня, а две «пчёлки» летели между нами.

Как только под нами оказалась вода, я сразу же прижал машину к поверхности.

Высотомер показывал десять метров. Потом семь. Я чувствовал машину всем телом. На такой высоте пилотирование превращается в работу канатоходца. Одно неверное движение — и ты зацепишь воду, превратив вертолёт в груду искорёженного металла.