Картина была сюрреалистичной. Среди военной серости и камуфляжа пестрели яркие пляжные полотенца, надувные круги, цветастые сарафаны. Но лица людей не вязались с этой курортной атрибутикой.

Я прошёл мимо семьи, сидевшей на траве. Грузный мужчина в одних шортах, безучастно смотрел в одну точку. В его руке была зажата наполовину сдутая надувная игрушка. Рядом жена пыталась напоить водой из пластиковой бутылки плачущего грудничка. У женщины тряслись руки, вода проливалась на распашонку, но она, кажется, этого даже не замечала.

В их глазах я видел не просто страх. Это был шок. Оцепенение. Такое бывает, когда привычный мир рушится за секунду, и мозг отказывается принимать новую реальность.

Чуть дальше, у стены офицерской столовой, группа мужчин местных армян и абхазов о чём-то тихо спорила. Они не выглядели испуганными, скорее злыми и растерянными. Кто-то курил, нервно сплёвывая, кто-то сжимал кулаки. Они привезли сюда семьи, спасая их, но сами рвались обратно защищать дома.

— Брат, сигареты не найдётся? — окликнул меня парень лет двадцати, сидевший на своём чемодане.

Он был в модной футболке с надписью «Adidas», но вся она была в грязи и бурых пятнах крови. На лбу запеклась ссадина.

Я молча покрутил головой, показывая, что нет у меня сигарет.

— Ну хоть скажи, а нас вывезут? Говорят, дорогу перекрыли?

Вокруг сразу затихли разговоры. Десятки глаз уставились на меня с надеждой и мольбой. Женщины прижали детей, ожидая приговора.

— Вывезут. Вертолётами или морем. Никого не бросим. Организуем коридор. Просто ждите, — ответил я, глядя ему в глаза.

Я быстро отвернулся и пошёл дальше, чувствуя спиной изучающие взгляды.

К вечеру жара спала лишь немного, но воздух в кабинете командира эскадрильи продолжал быть густым и вязким от табачного дыма. Время, казалось, застыло в каком-то тягучем ожидании.

Георгий Завиди за последние часы осунулся, под глазами залегли тёмные круги. Он не выпускал трубку телефона из рук, постоянно с кем-то созваниваясь, уточняя, докладывая, срываясь на крик и снова переходя на шепот. Пепельница перед ним превратилась в гору окурков. От ужина он отказался и даже не спросил, что дают.

В углу бубнил телевизор. Экран рябил, но картинка пробивалась. Диктор, с тщательно выверенной нейтральной интонацией, рассказывал о «вводе войск Госсовета Грузии для охраны железной дороги». Кадры показывали танки на улицах Очамчиры и горящие дома.

— Охрана железной дороги. Танками по жилым кварталам. Отличная охрана, — процедил сквозь зубы Беслан, глядя в экран.

Завиди в очередной раз швырнул трубку на рычаг и потёр лицо ладонями, словно пытаясь смыть усталость. Чтобы хоть как-то переключиться, он вдруг посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Георгий прищурился, вытаскивая очередную сигарету.

— Сандро, мне тут из округа шепнули одну вещь. Сказали, что товарищ Клюковкин — птица непростая. Правда, что у тебя два ордена Ленина?

Я, сидевший на жёстком стуле у стены, поморщился. Меньше всего мне сейчас хотелось обсуждать свои регалии.

— Правда, — коротко ответил я, глядя в пол.

— За что? Тут полковники за «Красную Звезду» жопу рвут, а у тебя — подполковника, две высших награды Союза.

— Так вышло, Георгий Михалыч. Всё за работу. Один за Сирию, второй — по совокупности за Африку и Афганистан, — неохотно пояснил я.

— За работу, значит. Серьёзная у тебя была работа, — протянул Гоги, уважительно качая головой.

Повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только треском статики в телевизоре. Вдруг голос подал и Беслан, который всё это время гипнотизировал карту на стене.

— Георгий Михайлович, может, хрен с ней, с субординацией? Давай свяжемся с местными? С Ардзинбой или кем-то из их штаба? Им помощь нужна, хотя бы координация, информация по передвижениям…

Завиди резко развернулся, сверкнув глазами.

— Ора, маджь! Беслан, ты в своём уме? Мне сказано русским языком — полный нейтралитет! Если я сейчас выйду на связь с абхазским руководством, завтра в Тбилиси будут орать, что советская армия поддерживает сепаратистов. Всем станет ясно, что мы на стороне Абхазии.

— А мы разве не должны защищать наших граждан? Там за забором, люди с советскими паспортами. Их сейчас убивать будут. Зачем тогда вообще нужна армия, Георгий? Чтобы красиво стоять в стороне и доклады писать? — не выдержал я, вставая со стула.

Завиди набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, но в этот момент дверь кабинета распахнулась. Без стука, уверенно и жёстко.

В проём шагнул высокий, плечистый человек в полевой форме без знаков различия. Его фигура заполнила собой пространство, и даже воздух в кабинете словно изменился.

Беслан и вовсе дёрнулся было вскочить.

— Да ну тебя, Аркаев! — властно махнул рукой вошедший, закрывая за собой дверь.

После нашей с ним последней встречи он неплохо постарел.

Его кожа по-прежнему была тёмной от загара, а на лице добавилось глубоких морщин. И, конечно, шрам над левой бровью был на том же месте.

Это был генерал-лейтенант Гаранин. Тот самый, с которым я и Беслан работали в Сьерра-Леоне. По сути, первый командир Африканского корпуса.

Гаранин прошёл к столу, окинул нас цепким взглядом и чуть заметно улыбнулся.

— Ну здравствуй, Клюковкин. Мир тесен, верно? — спросил Гаранин, которого я знал ещё и по позывному Седой.

— Ещё как, — улыбнулся я и пожал мозолистую руку генерала.

Следом за Гараниным в кабинет протиснулся ещё один человек. Он выглядел полной противоположностью штабным. Коренастый, с обветренным до черноты лицом. Поверх полевой формы на нём была разгрузка, туго набитая магазинами, карманы оттягивали гранаты, но автомата при нём не было.

— Командир 301-го отдельного парашютно-десантного батальона, майор Трофимов. Знакомьтесь, товарищи, — представил его Гаранин.

Комбат коротко кивнул Георгию и Беслану, словно давно их знал, а затем повернулся ко мне и протянул широкую, как лопата, ладонь. В его взгляде промелькнуло уважение. Видимо, Гаранин уже успел ввести его в курс дела насчёт меня.

— Майор Трофимов, Алексей. Наслышан, — басом произнёс он.

— Подполковник Клюковкин, — ответил я на рукопожатие.

Хватка у десантника была железная, а ладонь сухая и жёсткая, как наждак.

Пока мы знакомились, Гаранин подошёл к столу Георгия, сдвинул переполненную пепельницу в сторону и с громким щелчком открыл замки кожаного портфеля. Он достал оттуда два плотных пакета с сургучными печатями.

Насколько я знал, сейчас Гаранин первый заместитель начальника Главного управления Генерального штаба. После провала ГКЧП именно так теперь называется структура, которая ранее была ГРУ.

— Сразу скажу, что в Москве мнения разделились. Одни говорят, что нужны жёсткие меры. Другие, что надо ещё подождать. А третьи и вовсе с головой не дружат, — сказал генерал, постукивая пальцами по конвертам.

— И кто победил? — уточнил я.

— Никто. Мол решайте сами. Вот мы и решили. Ознакомьтесь. Это приказ тебе Завиди, и тебе, Трофимов.

Георгий вскрыл пакет, пробежал глазами по строкам, и я заметил, как его лицо ещё больше помрачнело.

— Комбат, обрисуй обстановку, — скомандовал Гаранин не садясь.

Трофимов шагнул к карте и прокашлялся. Он взял ручку и приготовился докладывать.

— Обстановка, прямо скажем, паршивая.

Он провёл ручкой по линии побережья.

— Передовые отряды Госсовета Грузии уже прошли Очамчиру и Гулрыпш. Движутся быстро, сопротивление встречают, но оно носит очаговый характер. Местная милиция дезорганизована. Объявленная мобилизация пока ещё в начальной стадии.

Майор ткнул пальцем в район столицы Абхазии.

— На данный момент войска Госсовета идут двумя группами в направлении Сухума. Танковые колонны идут по шоссе, и если темп сохранится, то к утру они войдут в город. Абхазцам, кстати, удалось захватить три танка, но пока что это самый большой успех этого дня. Про грабежи, насилие и беспредел я говорить не буду.