— Это важный шаг на пути к урегулированию. Несколько дней назад было подписано соглашение между правительством Грузии и Советским Союзом.

Диктор одной из программ вещания рассказывал об очередном витке взаимоотношений между Советским Союзом и Грузией, которая уже стремительно выходила из правового поля нашей страны.

Беслан вышел из комнаты диспетчера и остановился рядом со мной.

— В рамках договорённостей предусмотрен поэтапный вывод советских войск с территории республики. Также согласован порядок передачи части военной техники и вооружения в распоряжение создаваемых национальных вооружённых сил Грузии… — продолжал диктор ровным, лишённым эмоций голосом.

Мы переглянулись.

— Слышал? Вывод войск. Передача техники, — тихо спросил я, кивнув на экран.

Беслан выдохнул, а его всегда весёлые глаза сузились.

— Слышал, Саныч. Слухи ходили, но чтобы вот так, официально, по телевизору… Да всё будет хорошо. Когда отсюда выводили часть десантников и авиации тоже были мысли, что будет как в Осетии?

Я вспомнил, что в январе 1991 года грузинские части вошли в Цхинвал. Руководство Грузии просто-напросто отказалось выполнять приказы из Москвы и остановиться.

Но я ничего об этом в этой реальности не слышал.

— И как там было?

— Да свет отрубили, дороги перекрыли. Покричали и ушли. Правда, в этот момент ГКЧП появилось. Испугались, наверное, — посмеялся Беслан.

Значит в этой реальности в Осетию войска не вводили. Уже хорошо.

— Плохо, что теперь нет ГКЧП. Пугаться некого.

— Да брось, Саныч! Русов — президент. Он человек крепкий, и его уж точно будут слушать.

Я встал с дивана, взял сумку и показал на выход.

— Ладно, политика политикой, а полёты по плану, — ответил я и мы вышли на залитую солнцем стоянку.

Жара стояла такая, что воздух над бетоном дрожал, искажая очертания дальних стоянок. Небо было выцветшим и белёсым. Ни единогонамёка на облака. Только над горным хребтом клубились, цепляясь за вершины, редкие шапки кучёвки. Это верный признак того, что в ущельях возможна болтанка.

— Запомнил, на какую площадку летим? — спросил я.

Когда мы с Гоги выполняли облёт авиационной техники, он показал мне окрестные перевалы и площадки у подножия молодого Кавказского хребта. Так что с районом полётов я уже ознакомлен.

— В район горы Хипста, там есть где развернуться. Отработаем посадку на площадку, подобранную с воздуха.

Пока мы шли к вертолёту вокруг кипела аэродромная жизнь. Где-то гудел топливозаправщик. Мимо нас техники катили тележку с аккумуляторами, а в траве надрывно стрекотала живность, пытаясь перекричать рабочий шум аэродрома.

Вдруг этот привычный шум перекрыл нарастающий, мощный рёв. Кажется, что земля рядом с полосой задрожала.

— Ого, — повернул я голову.

Из капониров, оставляя за собой шлейф горячего марева, выруливал истребитель Су-27. Хищная, грациозная машина с подвешенными ракетами.

Лётчик вырулил на исполнительный. Не останавливаясь на полосе, он включил форсаж. Два синих факела вырвались из сопел, а грохот ударил по ушам, вдавливая перепонки.

«Сушка» стремительно набрала скорость, оторвалась от полосы и свечой ушла в небо, блеснув на солнце серебристым брюхом. Через пару секунд истребитель превратился в точку и растворился в синеве.

— Нормальное явление. Дежурное звено. Периодически поднимают на сопровождение. Там, над нейтральными водами, натовцы постоянно крутятся. «Орионы», разведчики… Прощупывают систему ПВО. Наши их гоняют, — спокойно ответил Беслан, поправляя подвесную систему.

— Понятно. Нервная тут у вас обстановка, на курорте.

Мы подошли к нашему Ми-8. Я привычно похлопал вертолёт по боку, а затем погладил его по остеклению кабины. Старая примета, но всегда работает. Ни один вертолёт меня ещё не подвёл. Даже ценой своего уничтожения.

Я поздоровался с бортовым техником и техниками на стоянке. Бортач рассказал о готовности вертолёта и пропустил меня в грузовую кабину.

— Сан Саныч, а откуда у вас такая сумка? — спросил у меня Беслан, когда я раскрыл её и достал оттуда гарнитуру.

Это тоже одна из моих разработок на основе знаний из прошлого. Сумка была синего цвета в виде мягкого рюкзака, лямки которого в случае необходимости убираются в специальный внешний карман. Размер был таким, что отдельно размещались ЗШ, гарнитура, НПЛ, планшет, сложенная карта и даже «поплавки» АСП-74. Ещё и материал водоотталкивающий для меня достал Миша Хавкин.

Ателье Дежинска, где мне сшили данный девайс, была в шоке от заказа.

— Собственная разработка. Могу дать чертежи и сам такую сделаешь, — улыбнулся я.

Беслан показал большой палец и полез в кабину на своё место слева.

Через несколько минут над аэродромом разнёсся свист запускаемой вспомогательной силовой установки, переросший в ровный гул двигателей. Лопасти несущего винта лениво качнулись, начали набирать обороты, сливаясь в прозрачный диск.

— Лачуга, 202-й, карту выполнил, к взлёту готов, — запросил Беслан в эфир руководителя полётами, когда мы вырулили на установленное место.

— 202-й, я Лачуга, разрешил. Отход по маршруту 2, высота по заданию, — бодро отозвался РП.

— Понял. И… паашли! — громко сказал Беслан, начиная отрывать вертолёт от бетонки.

— Вообще-то, это моя фраза. И говорю я её в разгоне, — улыбнулся я.

— Принято. Тогда, ещё раз… паашли! — посмеялся Аркаев.

Многотонная машина мягко отделилась от бетона. Беслан выполнил контрольное висение, отдал ручку от себя. Вертолёт начал набирать скорость, следуя низко над полосой и устремляясь в сторону зелёных хребтов, оставляя позади море.

Наш Ми-8МТ нёсся над землёй на высоте не более пятнадцати метров. Скорость по прибору была 180 км/ч. Земля внизу сливалась в сплошную зелёно-бурую ленту. Полёт на предельно малой высоте — самый адреналиновый вид пилотирования. Особенно в предгорьях и горах, где рельеф менялся каждую секунду.

Беслан мягко держался за ручку управления, но лицо выглядело сосредоточенным. Ми-8 летел ровно, послушно огибая холмы, словно приклеившись к невидимой траектории.

— Перескакиваем ЛЭП, — сказал Аркаев, заметив серебристый блеск проводов, перерезающих горизонт.

— Вижу, — спокойно отозвался я.

Беслан чуть взял ручку на себя. Нос вертолёта задрался, и «восьмёрка» легко, как кузнечик, перелетела через смертоносные нити. Тут же повинуясь движению руки Аркаева от себя, Ми-8 клюнул носом вниз, снова прижимаясь к земле. В животе приятно ёкнуло от мелкого манёвра.

— Первый поворотный. Теперь уходим в горы. Набираем 2000, — отработал я в качестве лётчика-штурмана.

— Лачуга, 202-й, прохожу ППМ 1. Набор 2000, — запросил в эфир Беслан.

— 202-й, разрешил.

Мы начали карабкаться вверх, следуя изгибам ущелья. Пейзаж стремительно менялся. Влажные субтропики уступали место суровым скалам и альпийским лугам. Справа и слева нависали поросшие густым лесом склоны, а внизу, по дну каньона, пенилась горная речка Хипста, разбиваясь о камни.

Воздух здесь был чистым. Вертолёт набирал высоту уверенно, хотя я чувствовал пятой точкой, как меняется плотность воздуха и как двигатели начинают работать с чуть большей натугой.

Впереди показалось село. Несколько десятков домов с черепичными и шиферными крышами словно прилепились к крутому склону. Казалось, один неверный шаг и дом скатится в пропасть.

Гул наших двигателей, отражённый от скал, разнёсся над аулом громом.

— Смотрите, встречают! — показал бортовой техник в мой блистер.

Из дворов, побросав дела, высыпали люди. Старики прикрывали глаза ладонями, глядя в небо, а детвора неслась по узким улочкам, размахивая руками. Целая орава абхазских и грузинских мальчишек и девчонок, которым за счастье увидеть в небе Ми-8.

Кто-то из подростков и вовсе залез на плоскую крышу сарая и прыгал там. Парень явно рисковал свалиться, приветствуя нас.

Для них вертолёт был событием и праздником. Как будто мы вестник с большой земли.