— Замёрз, Сан Саныч? — спросил я.

— Никак нет, товарищ подполковник! — громко ответил Петрухин, как будто мы на митинге, а не в помещении.

У меня даже в ушах зазвенело от такого громкого ответа.

— Голосистый. Ну а чего дрожишь, Петрухин? Я не кусаюсь. Обычно, — спокойно спросил я.

— Никак нет… не дрожу, товарищ подполковник, — чуть тише ответил курсант, пытаясь выпрямиться по стойке смирно, но получилось это как-то скованно.

Если не сказать, «деревянно». Я внимательно разглядывал стоящего передо мной парня. Высокий, худощавый, нос с лёгкой горбинкой. Если честно, сходства с Димоном не прослеживалось. Хотя, одно всё же есть между ними «равно» — у обоих есть весьма большие проблемы с техникой пилотирования. Если судить по характеристике командира эскадрильи Саши Петрухина, то у него они были не малые.

Пока что знакомства у нас не выйдет. Так что, я решил не мучить парня раньше времени.

— Иди, готовься, — отпустил я Петрухина.

— Есть! — с нескрываемым облегчением выдохнул курсант, неуклюже развернулся через левое плечо и быстро вышел из кабинета.

Дверь за ним закрылась, и в кабинете вновь повисла тишина, нарушаемая лишь гулом далёких двигателей с аэродрома. Я перевёл взгляд на старшего лейтенанта Ковалёва, его инструктора.

Это был толковый лётчик. Спокойный и рассудительный. Если уж он не может найти подход, значит, случай действительно тяжёлый.

— Присаживайся, Илюха. Рассказывай. Как есть рассказывай, без прикрас и субординации. Что с ним не так? — кивнул я на стул.

Старлей тяжело вздохнул и сел. Я отошёл к чайному столику и разлил заварку на две кружки. Илья знал, что у меня всегда так — если кто-то пришёл на разговор, не напоенным не уходит. Как и в эскадрильях. Гостеприимство — одно из моих требований к подчинённым.

— Сан Саныч, да я уж и не знаю, что с ним делать. Парень-то он неглупый. В теории — ходячая энциклопедия. Аэродинамику знает, РЛЭ цитирует страницами. Но как только в кабину садится, как подменили. Мы и пеший по лётному с ним ходим, и после полётов с ним обсуждаю. Не выходит.

— Боится? — уточнил я.

— Боится. Но не высоты, а… ошибки, что ли. Он за ручку хватается так, что костяшки белеют. Движения резкие, дёрганые. Вертолёт раскачивает, и он сам же начинает пугаться ещё больше. А отклонения исправляет судорожно. Петрухин меня будто не слышит. Весь в себе, глаза стеклянные.

Мы начали пить чай и продолжили общение. Со слов Ковалёва, и командир звена, и заместитель комэска с ним летали. Результат прежний. А ведь Петрухину в этом году выпускаться.

— Робот, значит. Инструкцию выполняет, а полёта не чувствует, — задумчиво произнёс я.

— Точно так. Если честно, «деревянный» он, Сан Саныч. На висении его болтает, на кругу высоту не держит, всё время в приборы пялится, а землю не видит. Я уже и кричал, и успокаивал, и по рукам бил — бесполезно, — перешёл на неофициальный тон инструктор.

Я барабанил пальцами по столу. Ситуация была яснее некуда. «Синдром отличника», помноженный на неуверенность. В принципе, всё как и у Батырова.

Такие парни, привыкшие всё делать правильно по книжке, теряются, когда понимают, что воздух — это живая стихия, и одной формулой тут не обойдёшься.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Вух, ну тут двух мнений быть не может. Не его это, — ответил Ковалёв.

Я отпил чай, продолжая постукивать пальцами. Даже если бы Петрухин не был родственником Димона, я бы всё равно на нём крест не ставил.

— Списать, значит? — уточнил я.

Ковалёв напрягся. Он знал, что для меня сама мысль списывать курсанта, не испробовав все варианты, неприемлема.

— Я знаю, что вы скажете, Сан Саныч, — опустил старлей голову.

— Да. Каждый списанный курсант это и наша с тобой недоработка. Значит, мы плохо учим. Помнишь, что я вам на сборах всегда говорил и говорю?

— Да. Мы с вами должны уметь и медведя научить летать на третий класс минимум, — ответил Илья.

— Да. Хотя бы с «правой чашки», — улыбнулся я. — Давай так. Завтра я с ним слетаю. Посмотрю своими глазами.

— Как скажете. Только осторожнее с ним на посадке. Он шаг может так дёрнуть, что лопасти в узел завяжет, — кивнул старлей, но в глазах его не было уверенности в успехе.

— Учту.

Ковалёв поблагодарил меня за чай и вышел. Я подошёл к окну, наблюдая как Ми-6 выруливал для взлёта. Разбежавшись по бетонной полосе, он плавно оторвался и начал набирать стандартные для выхода на маршрут 300 метров.

Завтра предстоял интересный день. Научить летать можно и обезьяну. Но научить летать того, кто боится собственной тени — задача сложнее. Хотя, я с такими в Дежинске уже сталкивался.

Я подошёл к своему ядовито-жёлтому «Шилялису» и сделал чуть громче. Среди назойливого бубнежа про успехи демократии и предстоящие выборы, я не услышал чего-то интересного. Уже было желание выключить телевизор, но вдруг мой слух зацепился за резкую, гортанную речь. Интонация была совсем не такой, как у дикторов центрального телевидения — в ней звенел металл и скрытая угроза.

Я немного прибавил звук.

На экране, в окружении плотного кольца соратников, выступал человек в военной форме, но без погон. На голове папаха, сдвинутая на затылок, а под носом аккуратные усы. Взгляд колючий и пронзительный. В титрах значилось: председатель исполнительного комитета Чеченского национального съезда Джохар Дудаев.

— Нам говорят о демократии, о перестройке, но мы видим только новые цепи. Чеченский народ сам выберет свою судьбу.

В следующей вставке показали скопление людей на площади в Грозном. Зелёные флаги, транспаранты, вскинутые кулаки.

Похоже, что господин Дудаев уже «дембельнулся» из армии и начал свою политическую карьеру.

Удивительно! Был генерал-майор авиации, командовал дивизией тяжёлых бомбардировщиков в Тарту. Боевой офицер и ветеран Афгана. Серьёзный мужик, а тоже в политику подался.

Я выключил телевизор и сел писать подготовку к завтрашним полётам. Её за меня никто не напишет.

Утро на аэродроме встретило меня пронзительным апрельским ветром и родным, ни с чем не сравнимым запахом выхлопных газов с керосином. Бетонка ещё хранила ночную сырость, но солнце уже начинало припекать, обещая ясный день.

Я шёл с Витей Скворцовым к «восьмёрке», на ходу застёгивая молнию на кожаной куртке-«шевретке».

— Сань, в прошлом году наш выпуск опять не собрался. Надо уже менять тенденцию, — говорил мне Витя.

Скворцов, как оказалось, был с моим реципиентом «однокашниками». Так что теперь и я с ним тоже побратался. Что касается звания, то Витя переходил в своё время старшим лейтенантом, так что пока до подполковника согласно своей должности не дорос.

— Надо. На чьей базе предлагаешь собраться?

— Да хоть на нашей. Выберемся летом на реку. Хавкин нам организует турбазу на Волге…

— Миша в прошлый раз организовал встречу выпускников для Игнатьева. Я потом долго уверял его жену и жён других его однокашников, что у нас боевая тревога в связи с учениями «Азия-90».

— Да? А когда такие были?

— Вот именно, что никогда. А мужики участвовали, — улыбнулся я.

Мы разошлись с Витей недалеко от стоянки моего Ми-8. Возле борта с номером «42» меня уже ждали. Старший лейтенант Ковалёв и курсант Петрухин встали по стойке смирно, заметив моё приближение. Оба были в таких же камуфлированных комбезах, что и я. На Петрухине он сидел мешковато, словно с чужого плеча, а на Ковалёве как влитой. У каждого на ногах тяжёлые, но удобные полётные ботинки.

— Товарищ подполковник! Представляю вам курсанта Петрухина. Тренаж в кабине проведён, документация…

— Вольно. Привет, — пожал я руку Илье и перевёл взгляд на курсанта. Петрухин стоял бледный, вытянувшись в струнку. Он смотрел строго перед собой, но в его глазах читалось дикое напряжение.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — гаркнул он, чуть не сорвав голос.

— Да не кричи. Здорово, — махнул я рукой и тоже поздоровался с ним за руку.