— Кто?

— Ну, общество, значит. По-французски.

Мадмуазель от удовольствия заскромничала, засмущалась:

— Ну, ты скажешь!

— Так я правду говорю. Своими же глазами видел. Особенно этот персонаж вокруг тебя крутился… черт, все забываю имя! Ты его очаровала. Ну, музыкант-то, гитарист этот!

Ирина кивнула, но взгляд вдруг стал каким-то отстраненным, точно она мгновенно перекинула его из настоящего в прошлое. То есть во вчера. И что-то в этом совсем недавнем прошлом ее крепко озадачило. Она умолкла на пару секунд — и неожиданно спросила:

— А почему ты вдруг спросил? Ну, не спросил, а заговорил о нем?

— Ха! Да я же видел, как он вокруг тебя ходуном ходил. Ты его очаровала, это же видно.

Ну, тут совсем странно — Ирка впала в некое протяжное раздумье.

— Очаровала?.. Ну, это как сказать.

— По крайней мере, мне так показалось.

Она вздохнула:

— Да вот я тоже так было подумала. Ну… честно скажу, приятно было, хотя сам он не сильно в моем вкусе. Хотя, конечно, ничего. Не рыцарь на белом коне, но ничего.

— Сейчас рыцари на белых «Волгах» ездят. И на черных.

Шутка почему-то Ирку не тронула. В голубых глазах плыла все та же задумчивость.

— Да дело не в этом… — протянула девушка.

— Тогда в чем?

— Вот как-то непонятно, — сказала она. — Он говорил, улыбался, а взгляд у него был совсем не такой. Понимаешь?

— Пока нет.

Ирка досадливо воскликнула:

— Ой, да ладно! Чего тут не понять⁈

— Может, и понимаю, да ты уж лучше объясни. Для уверенности.

Вот тут я поймал сыщицкий азарт. Вне всякой логики, нечто мигнуло во мне. Огонек из дымки случайностей, который должен навести на верный путь. Сейчас Ирка, скорее всего, сама того не ведая, скажет мне что-то важное!

— М-м… — промычала она Ну, скажу так. Я ведь в таких делах-то соображаю. Профессор-не профессор, но секу сразу.

— В мужских взглядах?

— Ну да, — Ромашкина чуть смутилась. — И не только. Когда мужик к тебе подъехать хочет, это же сразу видно. Не только по глазам, по всем повадкам. И по роже, и по движениям… По всему, короче. Тут не ошибешься! А этот вроде бы и подъезжал, и так, знаешь, ловко говорил! Ну, вы умеете, ученые, такие сладкие словечки, сам знаешь. Красивые. Как бабам по ушам поездить, чтобы они размякли.

— Знаю, — перебил я. — Ближе к теме.

— А ты не перебивай! — несколько сварливо заявила Ирка. — Я все по делу говорю! Короче, он мне все такое поливает, и то, и се, и Феллини сюда приплел…

— Феллини? — удивился я. — Зачем?

— Ну, зачем! Показать, какой он умный. И восемь с половиной чего-то, только и талдычил. Восемь с половиной, да восемь с половиной! Это что значит?

— А! — я не удержался от улыбки. — Это как раз фильм Феллини. Так и называется: «Восемь с половиной».

— Так и называется?

— Так и называется.

— А-а… — неуверенно протянула она. — И о чем там?

— Неважно, — отмахнулся я. — Давай дальше.

— Так дальше то же, что и раньше. Он мне все это в уши льет, я думаю: мели, Емеля, твоя неделя. А я вижу: глаза-то у него не такие!

— А какие?

Я ощутил даже не просто интерес к этому рассказу, безусловно, любопытному. Нет! Теперь я точно знал, что напал на верный путь. Я ощутил примерно то, что гончий пес, вдруг вставший в стойку на дичь. Ведь нюх пса ловит запах дичи безошибочно. А я почуял, что от этого рассказа тянет ответом на мои загадки. Быть может, не окончательным. Но путь к ответу — вот он, здесь.

Малость призадумавшись над этим, я чуть было не упустил Иркину речь, а она уже текла горячо, увлеченно, и я спохватился.

— … Ну так же не смотрят! Я знаю, как мужик смотрит, когда ему надо… Ну, это самое!

— Прямо-таки это самое? — улыбнулся я.

— Ой, да вам, мужикам, только одного от бабы и надо! Начнете болтать, сладко да гладко, да мягко стелете… А потом у девчонки пузо на нос лезет, а этого доброго молодца и след простыл.

— Ну, ко мне таких претензий предъявить нельзя.

— Так я про тебя не говорю. Я вообще.

— И вообще не надо. Ты про этого продолжай.

— Так вот я и говорю! Взгляд у него не тот. У него что-то другое на уме. Говорит-то он мне одно, флиртует, обхаживает, вроде так и есть — а думает что-то другое!

— Что?

— Вот этого не поняла. Но что-то такое… не знаю, как сказать… Тоскливое? Нехорошее. Что-то его изнутри гложет. Понимаешь? Чушь какая-то! Он передо мной старается, аж мелким бесом рассыпается, а мысль у него где-то в другом месте. Как такое может быть⁈

Я задумчиво покивал. И молвил с расстановкой:

— Быть может все.

— Ну! — Ирка недовольно отмахнулась. — Это у тебя философия какая-то. Вселенная! А я говорю, как есть. Конкретно. Вот передо мной этот парень…

— Как его, кстати, зовут-то?

— Как? Виталий. Да! Виталий.

— А фамилия?

— Ой… Не запомнила. То есть, и не знала толком. Какой-то… Климов… нет! Похоже, но не то.

— Угу… — промычал я.

Ирка заторопилась:

— Ладно! Бегу. А то заболтались о всякой чепухе. Все, пока!

— Будь здорова.

И я отправился покупать продукты на завтрак.

Возвращаясь, я очень крепко думал об Иринином рассказе. Я поверил ей, Ирке, на сто с лишним процентов. Все это так и было, как она изложила. И это именно тот ход, что мне нужен. Занавес приоткрылся. Теперь надо знать, куда он приведет, этот самый ход.

Я вошел в подъезд, и во мне звучал рефрен: что-то будет! Что-то будет. Что-то будет. Печатал шаг. Каждая ступенька помогала повторять это: будет. Будет. Будет!

И на площадке между первым и вторым этажами я бросил привычный взгляд на наш почтовый ящик.

Стоп!

В его дырочках вновь нечто белело.

Я даже не успел подумать ничего — как очутился рядом, как мгновенно отпер ящик. И в руки мне выпал знакомый безымянный конверт.

Точно такой же, с тем же самым рисунком.

И вновь на нем значилось мое имя — и больше ничего. Все тем же прекрасным печатным почерком.

На этот раз я не стал тянуть, играть с самим собой. Мгновенно разорвал конверт, вытряхнул знакомый блокнотный листочек — точно такой. Прочел следующее:

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

ИЗВИНИТЕ, В ПРОШЛЫЙ РАЗ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ПО НЕЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ПРИЧИНАМ.

ПРЕДЛАГАЮ ВСТРЕТИТЬСЯ ЗАВТРА, В ПОНЕДЕЛЬНИК.

В 20.00 ЗА ПОЖАРНЫМ ПРУДОМ.

Я читал эти строки, лихорадочно анализируя ситуацию. Факты стремительно превращались в интерпретации.

Так! Что мы имеем?

Во-первых, странную зацикленность на 20.00. Почему?..

Пустой вопрос. Узнаем.

Во-вторых, все та же авторская бесполость. Предложения построены таким образом, чтобы невозможно было определить мужчина это написал или женщина.

И третье! Точки встречи абсолютно противоположные. В первый раз это было одно из самых многолюдных мест, теперь — одно из самых малолюдных.

Почему?..

А вот это как раз понятно. Но это подтвердим при встрече.

Сейчас я был уверен, что встреча состоится. Автор уже наигрался в кошки-мышки. Ну и ладно! Будь что будет.

И я оборвал цепочку мыслей, здраво решив, что дальше они будут превращаться в фантазии. Ждем-с!

Воскресенье проползло довольно тускло, если не считать того, что мы с Вованом вдоль и поперек проштудировали монографию Мартынюка, чуть ли не наизусть ее выучили. И в понедельник утром при встрече на крыльце Первого корпуса Вовка так радостно и брякнул:

— Геннадий Кириллович! Мы вашу книгу-то от корки до корки прочли. Спасибо вам, как автору, очень многое почерпнули!

Завлаб усмехнулся:

— Ну что ж, рад. Не буду зря скромничать: кое-что я сумел сделать. Правда, кое-что там уже и устарело, но если вы теорией вооружитесь, то на практике легко догонитесь. На самой передовой сможете держаться… Ну, вперед! Сегодня у нас лаборатория. Вы поднимайтесь, а я спущусь ненадолго. К Рыбину. Надо бы одну вещь прояснить.

Мы пошли вверх, и у меня мелькнула мысль: а уж не просек ли наш завлаб, кто на него капнул Котельникову? Но от кого? Мы с Вовкой молчали как статуи, Рыбину молчать как рыбе сам Бог велел, а Котельников…