И выскочил в другую, левую дверь.

В этом маневре я потерял секунды две. Но быстро настиг беглянку — скороход из нее был, прямо скажем, никакой.

— Аэлита, постой!

— Папа!

По ходу бега и выкриков я стремительно соображал. Единственный выстрел продолжения не имел. Значит?.. Значит, все кончилось.

Чем⁈

— Постой! — я бесцеремонно оттолкнул Аэлиту, первым вбежав на территорию участка.

Здесь над распахнутой входной дверью светила лампочка в плафоне, создавая странноватую освещенную зону, которую обступала тьма. И в эту зону света, то есть на крыльцо, из дома вышел прапорщик с автоматом.

Я не знал, как его зовут.

— А вы чего тут? — недовольно сказал он нам. — Сказано же было: сидеть в машине!

Я виновато развел руками:

— Да вот, не удержал. Дочка ринулась отца выручать, как только выстрел услышала. Как здесь удержишь!

Прапор усмехнулся. Закинул автомат за спину, простучал сапогами по крыльцу:

— Жив-здоров папаша ваш. В подполе был заперт, это верно. Уже вылезает.

— Папа! Папочка! — Аэлита ринулась в дом, прапорщик попытался было удержать ее, да куда там! Махнул рукой:

— Экая бестия, а? — но прозвучало это одобрительно.

— А Рыбин что?

— А этот не очень жив, — прапор умел в черный юмор. — И даже совсем не жив.

— Застрелился, что ли?

Тот кивнул:

— Да. Видать, понял, что дело швах и бахнул себе в башку. Избавил суд от лишних забот.

— И уголовно-исполнительную систему…

— А вот тут еще бабушка надвое сказала. По его делишкам-то наверняка бы вышка корячилась. Так что в суде бы все и закончилось.

Но тут из дома донесся девичий вопль восторга и знакомое счастливое бормотание:

— Аэлитка, дочка… Ты-то как здесь⁈

Ответа я не услышал, да и не надо. Все ясно. То хорошо, что хорошо кончается!

На крыльцо вышел Пашутин. Почти один в один произнес то, что я подумал:

— Ну что? Хорошо смеется тот, кто смеется крайним…

Но тут же добавил:

— А до края-то еще добраться надо!

Странноватое заявление.

Тут он взглянул на меня насмешливо:

— Что, зятек? С тестем-то обниматься будешь?

— Положим, пока еще не зять, — сострил я. — Пока еще не с тестем…

— Ладно, — особист сошел в сад, — это дело ваше, как вы там фигуры расставите. А наше вот какое: завтра будь у меня! Где-то во второй половине дня.

— Так завтра выходной, Борис Борисович! Суббота.

— У нас выходных не бывает, — наставительно сказал чекист. — Это во-первых. А во-вторых, разговор, что называется, не для протокола.

— По душам?

— Это как получится, — он вскинул руку, глянул на часы. — В пятнадцать ноль-ноль подходи. Адрес…

Остальное уже неинтересно. Разве кроме того, что и Аэлита и сам Ипполит Семенович наперебой приглашали меня остаться ночевать у них — папаша вмиг уловил перемену в отношениях и, похоже, был ей рад. Но я все же деликатно отказался, сказав, что сейчас им, отцу и дочери, лучше побыть вдвоем. И этим, похоже, приобрел дополнительные баллы в их глазах.

Домой заявился чуть ли не под утро. Все уже дрыхли самым крепким сном. Конечно, я старался быть бесшумным, но Вовку все же разбудил. Он сонно причмокнул губами и произнес сиплым со сна голосом:

— А, Казанова… Каковы успехи на ниве… ниве…

Не смог дальше подобрать слова. Я помог:

— Науки страсти нежной? — вспомнив Пушкина.

— Ну, типа того.

— Нормально, — я зевнул. — Как говорится, все по плану.

Наутро и Володька, и Зинаида Родионовна из деликатности ни словом не намекнули о моих ночных странствиях, и у меня не было никакого желания делиться сенсациями. Тем более до разговора с Пашутиным.

А до того мне хотелось пройтись, подумать. Вовке я туманно намекнул, что продолжаю вчерашнюю тонкую миссию, где много есть того, о чем не скажешь вслух. Он, конечно, понимающе закивал и лицо сделал такое многозначительное… Словом, мне удалось успешно сманеврировать из дома и отправиться в неспешную прогулку по пустым субботним улицам «Сызрани-7».

А думал я вот о чем.

По всему выходило так, что наши особисты во главе с Пашутиным нащупали Сеть уже давно. Ну, во всяком случае, не вчера. Отсюда вопросы.

Верно ли, что над Рыбиным во главе Сети стоял еще кто-то? Верно ли, что все наше дилетантское расследование проходило под присмотром «большого брата»? Впрочем, тут все ясно. Нас вели, но не мешали. Почему?

И еще были вопросы. На какие-то из них ответы брезжили в моем сознании, но я понимал, что это лишь рассветы истин, а до них самих еще надо дойти.

Ровно в три я был по адресу. Звякнул в дверь — она тут же распахнулась.

— Заходи, — улыбнулся Пашутин.

— Вы один? — как-то само собой вырвалось у меня.

— Один, один. Жена с сыном отдыхают. В Анапе.

— А вы? — я прошел в комнату, озираясь.

— А мы без сна и отдыха, как полагается. Почти. Служба такая! Проходи. Сюда садись! Чаю будешь?

Самая обычная, рядовая квартира. Примерно как у Жорика. Ничего особенного.

— Не откажусь.

— Ну, давай! И поговорим. Ты же догадался, что у меня к тебе серьезный разговор?

Я лишь усмехнулся на это, и он правильно понял мою усмешку. С удивительной скоростью накрыл стол, точнее говоря, журнальный столик: чай, сахар, лимон, печенье, сушки. Можно подумать, что чекистов специально учат сервировке.

— Вот так, скромненько. У нас ведь не пир горой, правильно? Рабочий полдник, скажем так.

— Согласен.

— Ну и отлично. Давай потолкуем! Это необходимо.

— Можно, я начну с вопросов?

— Можно, если по-умному.

— У меня по-глупому не бывает.

Пашутин пожал плечами. И я задал умный вопрос:

— Правильно понимаю, что Рыбина со всей его Сетью вы уже давно разрабатывали?

Особист кивнул, сделал глоток и сказал:

— Это как считать! Что от нас течет — это Лубянка установила года полтора назад. Незадолго до того стало ясно, что протекает вообще по линии науки. Пошустрили, подработали, выявили, что это «Сызрань-7». Тогда меня сюда и направили. Ну, внешне это выглядело, как нормальная замена кадров, но в самом деле я сразу имел четкую задачу.

— И задача была решена! — я улыбнулся.

Он чуть прервался, и взгляд его как будто затвердел. Но вмиг смягчился:

— Всего, понятное дело, я тебе сказать не смогу. Да оно и просто ни к чему. Скажу главное: был такой момент, когда всерьез подозревали Кондратьева. Уж больно комичный персонаж, как-то чересчур. Это и сбило с толку. Всерьез думали, что маска такая наигранная. И биография, главное, мутная: сам из оккупированной местности, все довоенные документы пропали — ни дна, ни покрышки. И вроде не придерешься: война все списала. Но все же послал Бог ума, разобрались. И даже сверх того: поняли, что кто-то по-умному наводит нас на ложный путь, на Кондратьева то есть! А отсюда… ну, опять же, всего говорить не буду — так и добрались до Рыбина. Который, как выяснилось, вовсе не Рыбин.

Я аж присвистнул:

— Ничего себе! Вот это сюрприз!

Признаюсь честно, что это изумление я отчасти разыграл. Не скажу, что прямо уж так взял и угадал до точки, но к такому повороту был готов.

Пашутин остался доволен эффектом:

— Так вот и есть. А вообще фамилия его Губин. Думаю, документы подделал по созвучию, чтобы привыкнуть проще. Губин, Рыбин… Все прочие паспортные данные тоже переделанные, но чем-то схожие. Дата, место рождения… С той же целью. Ну и ты, наверное, понял уже, в чем тут суть?

— Немцам служил во время войны.

— Конечно. И не рядовым полицаем, и даже не вообще в полиции, а в разведорганах. И дело свое знал, позорное отродье! Знал. Немцы его ценили. Награды от них имел.

— Почему же с ними не удрал?

— Ну, это сложно сказать. Пока нужен был, пользовались им, как бумажкой в сортире. Подтирались. А как самим небо с овчинку показалось, так не до него стало, Иуды. Здесь уж спасайся, кто как может. Кто-то успел с ними дернуть, кто-то нет.