— Стоп! Еще раз: как это не Рыбин⁈

— Ну, Максим, — хозяин виновато развел руками, — я разве это объясню? Я ж не ученый какой… Понимать — понимаю, а объяснить вряд ли.

— Но вы попробуйте, — настойчиво сказал я.

И взгляд и лицо Рыбина были такие, каких Кондратьев никогда не видел. Как будто артист играл роль год за годом, все те годы, сколько Ипполит Семенович его знал. И вдруг снял маску. И явился его настоящий лик.

Кондратьев содрогнулся. А незнакомец ледяно усмехнулся:

— Миша, говоришь? Уверен? А может, я не совсем Миша? Или совсем не Миша. А?

Это «А?» он прямо выкрикнул — как выстрелил.

Сидя напротив, Кондратьев продолжал холодеть, сознавая то, чего сознавать отчаянно не хотелось. И от чужого взгляда оторваться не мог — как заколдовало.

— Так-то, Семеныч, — произнес этот тип чуть ли не сочувственно, но взгляд его все равно давил, гнул, ломал, и Кондратьев вправду ощутил слабость, чуть ли не сонливость. Словно душевно прохудился, и жизненные силы стали утекать в землю. А тот продолжил:

— Зря ты этот разговор затеял.

— Это почему?..

— Да потому, что жить и дышать теперь ты будешь так, как я буду тебе велеть. Ты же дочь любишь? Не хочешь, чтобы с ней случилось что-то плохое? Нет! И не случится, если будешь правильно себя вести.

От этих слов Кондратьева охватило нечто совсем невероятное: и ледяной холод и пламя. Вместе. Сразу. Как это могло быть — даже не спрашивайте. Было, и все.

— Как⁈ — вырвалось у него.

— Да очень просто, — был холодный ответ.

И тут огонь и лед кромешно взорвались. Силы взялись из ниоткуда.

Завхоз, видно, и представить себе не мог эти силы в тюфяке Кондратьеве. Тот барсом прыгнул вперед, схватил противника за горло, оба потеряли равновесие, грохнулись на пол и рука взбешенного отца так стиснула шею врага, что черт знает, чем это могло кончиться.

Но как нарочно в этот миг в дом ввалились Сидоренков с Бубновым: у них с Рыбиным была договоренность заранее. Увидев схватку, они на миг обалдели, но тут же смекнули — мозги у обоих крутились прилично, все же абы кого попало сюда вообще не брали, а Рыбин, несомненно, обладал умением подбирать себе не дураков.

Оба бросились на Кондратьева.

— Броситься бросились, — сказал он, — да тут он сам извернулся. Прямой ладонью так ткнул в горло! Видать, учили таким приемам. Ну, здесь у меня в глазах и потемнело. Отключился. Очнулся в подполе. Первая мысль: неужто с дочкой что-то сделают⁈ Пытался люк выломать, да куда там! У него, конечно, все надежно.

Он весомо покачал головой, вновь переживая те страшные часы неизвестности, когда он не знал, что с дочерью. Та положила ладонь на отцовское предплечье, успокаивающе похлопывала.

— Но как он смотрел! Как смотрел, сволочь! Взгляд — как змея! Удав! Тоже, наверное, учили этому в гестапо или где там у них… Я прямо плавиться начал от этого. Прямо Вольф Мессинг какой-то!

— Простите! — я вскинул руку. — Как вы сказали⁈

— Я говорю — как Мессинг. Гипнотизер.

И точно зарница вспыхнула во мне, озарив память.

— Постойте, — забормотал я, — постойте…

— Ты что? — удивилась Аэлита.

— Вспомнил, — твердо сказал я. — Да!

Вспомнил я наш разговор в подземном складе, где мы получали дополнительное вещевое довольствие. Я, Вовка, он. Теперь я допускаю, что он и выдумал эти лишние две пары носков нарочно для того, чтобы завести с нами эту беседу.

Я могу восстановить ее дословно! Так она застряла в памяти.

Видимо, в лице моем нечто изменилось сильно, потому что Аэлита едва ли не встревожилась:

— Да Макс! Что с тобой⁈

Ну, здесь я и повторил то, как Рыбин завел тему о таинственных призраках и голосах в подземных сумерках коллайдера.

Ипполит Семенович необыкновенно взбудоражился:

— Вот-вот! — заговорил он, — точно! В самую точку!

И тут же горячо распространился о том, что это и был первый психологический подход шпиона к нам, носителям секретных знаний. Проба. Проверка нашей внушаемости. С серьезным видом изложить что-то абсурдное-не абсурдное… Ну, так, наверное, не скажешь, но нечто крайне нестандартное. И цепляющее душу. Такой вот флер мистической тайны, с легким потусторонним оттенком — именно то и есть, что многих людей остро дергает за внутренние струны. И многоопытный агент вражеских спецслужб решил проверить нашу реакцию. Говорил как бы между делом, с иронией, но в то же время так извилисто — мол, я вроде шучу, конечно же, такого не бывает; но вы все же где-то намотайте на ус. А черт его знает, шучу я или нет…

Конечно, Кондратьев так не говорил. Это было бы выше его сил. Это я так додумывал, слушая его искреннюю, горячую, сбивчивую речь. Но пусть коряво, малограмотно — сказал он ровно то, что я подумал! Полный синхрон мыслей. Рыбин психологически раскачивал нас, четко отслеживал нашу мимику, выражение глаз, всю вот эту психомоторику. Он прекрасно читал по нашим лицам и соображал, кого проще будет взять в оборот. Кто более внушаем, более податлив. Разумно? Ну еще бы!

— Да уж, умел, паскуда, — с каким-то ожесточенным восхищением сказал Кондратьев. — И немчура сволочи, учить умели в своем этом гестапо… или как там он?.. Забыл.

— Абвер.

— Вот-вот! Делали этих психологов как на конвейере!

Аэлита улыбнулась:

— Тогда уж парапсихологов, пап. Кстати! Помнишь, ты рассказывал, как здесь у вас чуть было не выступил один такой?

— Я рассказывал? — удивился было Кондратьев-старший, но тут же прояснился: — А-а, да, верно! Было, было! Я и позабыл.

— Что было? — не уловил я.

— Да как же! С Мессингом-то с этим все же как с ума посходили. Так вот и до нас докатилось!

Действительно, эстрадный виртуоз Вольф Мессинг — на минуточку, заслуженный артист РСФСР! — выступавший как гипнотизер, и где-то даже экстрасенс, был очень на слуху. Сумел создать себе крайне необычное реноме мага-не мага, но человека со сверхъестественными способностями. Бог весть, какой был из него медиум и оракул, но технологиями пиара, саморекламы он владел блестяще. Гастроли проходили с фурором, народ валом валил.

Успех, как водится, породил последователей. Множество ловких пройдох, как отпетых мошенников, так и в самом деле одаренных людей, заколесили по городам и весям, со сцен районных, сельских клубов значительно тараща глаза, изрекая туманные, загадочные фразы… Мода, одним словом.

Странно, но эта мода не миновала и наукоград «Сызрань-7». А впрочем, странного и нет. Пытливые умы физиков, электронщиков, физико-химиков жадно интересовались всем на свете, жаждали разобраться во всем, включая загадки психики. Поэтому концерт гипнотизера прошел бы на ура. Этим делом бодро занялся культмассовый сектор комитета комсомола, и уже чуть было не организовал выступление. Однако в последний момент спохватилась парторганизация. Негоже вроде бы в цитадели советской науки устраивать такое! Уж больно того… Не то, чтобы клоунада, но в любом случае тема скользкая. Где-нибудь в цирках, в обычных дворцах и домах культуры — пойдет. Главное, деньги в бюджет государства! А здесь все-таки другое дело.

— И что? — осторожно спросил я, чувствуя в данной теме поживу, но еще не находя ее до конца.

— Решили, что негоже, — Кондратьев развел руками. — Дескать, мы-то кто? Передовой край науки! И вдруг какое-то поддувало со сцены будет чудить. Нет, вообще культурная-то программа у нас, конечно — ну ты сам знаешь! И Кобзон тут у нас выступал, и «Современник» был. Театр в смысле. Вроде бы даже Высоцкого хотели пригласить, да тоже в конце концов решили, что слишком уж того… Фигура спорная.

— Понял, — я вежливо вернул снабженца на главный путь беседы. — Так что с этим парапсихологом?

— А! Есть такой в Куйбышеве. Вроде как Мессинг местного разлива. Ну, конечно, слава не та, но по окрестностям чешет знатно, говорят, полные залы собирает. По Ульяновской по Саратовской областям жарит. Ну и у нас, само собой. Аншлаг! Ну вот, хотели его к нам заманить. Вроде бы уже все на мази было, да вдруг дирекция дала по тормозам. Партком, точнее. Шум подняли: да как так, да что за шарлатанство в научном городе! Отбой, короче говоря. Ну и по-тихому замылили это дело.