Неужели от него протекло⁈ Да непохоже, мужик серьезный, дальше некуда. Тогда что? И у стен бывают уши? Неужто я сам не понял, когда сказал такое, насколько был прав?..

А может, все эти рассуждения на пустом месте. Мало ли зачем заведующий лабораторией может отправиться к заведующему хозяйством? Да подобных дел может быть как снега зимой! И я умничаю на пустом месте. Подождем.

Пока наш руководитель выяснял нечто с Рыбиным, в лаборатории распоряжался замзавлаб Капустин, совсем молодой парень, немногим постарше нас и чуть помладше Мартынюка.

— Так! — объявил он, перелистнув страницу лабораторного журнала. — Значит, на сегодня у нас расстановка кадров следующая…

И начался трудовой день, насыщенный рутинной работой. Команда Геннадия Кирилловича умела пахать, выкладываясь по полной, и мы с Вовкой не отставали, чувствуя, что вполне вписались в ритм.

Сам завлаб появился вскоре. На лице его блуждала странноватая ухмылка, выражавшая сложную эмоцию. Некую смесь восхищения и разочарования.

— Н-ну, завхоз! — громогласно воскликнул Мартынюк. — Ну, чертила, мать его!

И разразился таким словесным пируэтом, которому позавидовал бы закоренелый флотский боцман. И расхохотался.

К нему подскочил Капустин, они зашептались о чем-то, после чего дружно посмеялись и разошлись по рабочим местам.

Естественно, я этот факт прочно зацепил памятью, как якорем. И улучил момент.

Это было в минуту «второго завтрака» — имелась в нашем распорядке дня данная негласная традиция. В лаборатории, разумеется. В «метро» подобного позволить мы себе не могли, а здесь немного расслаблялись. Без отрыва от работы. Занимались своим делом, жуя бутерброд, пирожок или что-то в том же духе, запивая чаем, кофе, минералкой, лимонадом… Шут знает, когда в коллективе Мартынюка завелась эта привычка, но все старались соблюдать ее строго, я бы даже сказал, суеверно. Типа: не сделали такого перекуса — день пропал. Но никто не смел это нарушить. Естественно, и мы с Володькой не отступили от доброй приметы.

Начальник наш мог быть резковатым, насмешливым, мог приложить крепким словом, хотя и беззлобным. Он вообще был хороший мужик, без занудства, без придирок, тем более без подлянки. А во время самодеятельного перекуса и вовсе размягчался. Именно этот момент я и подгадал.

— Геннадий Кириллович! Можно вопрос?

Тот с благодушным видом кивнул, жуя бутерброд:

— Можно, пока я добрый.

— Да вы всегда добрый, — сказал я совершенно чистосердечно, без малейшего подхалимства. Что есть, то есть.

— Ну! — завлаб шутливо отмахнулся. — Это просто ты меня пока не знаешь. Всякое бывает. Смотри, еще креститься будешь, как тот мужик из присказки.

— Не понял?

— Пословица: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Слыхал?

— А! Теперь понял. Гром гремит, земля трясется…

— То-то же. Так что за вопрос?

Я заранее выстроил стиль разговора в данном случае. Нужно вести речь как можно более простодушно.

— Да понимаете, краем уха услышал ваш разговор про Рыбина. Стало интересно.

Мартынюк на секунду застыл. В одной руке — чашка с кофе, в другой — бутерброд с сыром. Секундная пауза.

— Про Рыбина? — переспросил босс.

— Да. Интересный персонаж.

Геннадий Кириллович все стоял с чашкой и бутербродом, как с державой и скипетром. Наконец, словно опомнившись, аккуратно опустил их на лабораторный стол. Отряхнул руки.

— Ну-ка, разверни тезис, — потребовал он.

Я к этому вопросу был готов. Сказал, что в завхозе чувствуется некое богатое прошлое. Похоже, он прошел сложную жизненную школу. И при желании может рассказать о ней много интересного. Но будет ли желание! — вот вопрос.

Мартынюк слушал меня, позабыв и о бутерброде и о кофе. Выслушав, хмыкнул.

— Любопытные вещи говорите, товарищ Скворцов… — протянул он.

— Замечали что-то похожее?

Завлаб вернулся к продуктам. Пригубил из чашки.

— Да. То, что он тип занятный — это точно.

— В каком смысле, Геннадий Кириллович?

Тот пожал плечами:

— Да черт его знает. Слушай, а ты, часом, не скрытый гуманитарий?

Он произнес это не то с иронией, не то всерьез.

Теперь пожал плечами я:

— Не думал об этом.

— Так подумай.

— Попробую.

Тут завлаб принялся за кофе с бутером основательно. И заговорил плотно, четко строя речь:

— Ты знаешь, я вот все-таки человек из сферы точных наук. Привык к жесткому строю мысли. Мне сложно эти туманные тонкости ловить. В потемках наших душ, — он усмехнулся. — Ты понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— М-да. То есть, что-то мне чудится, и в этом есть истина, а вот поймать, тем более сформулировать я вряд ли смогу.

— Ну а все-таки? — осторожно поднажал я, понимая, что сильно давить в данном случае нельзя. Но его самого тема захватила, хоть от психологии он и далек. Я ощутил, как он увлекся. Начал формулировать образно:

— Ты знаешь, есть ведь люди, в которых чувствуется глубина. Такая Марианская впадина, что ого-го! Я не только Рыбина имею в виду, но и его тоже…

Я навострил уши с огромным интересом, но тут монолог прервался — и не чем иным, как явлением Константина Федорова.

Лабораторная дверь распахнулась — и предстал он собственной персоной. Сияя улыбкой, картинно вскинув руку в революционно-романтическом приветствии: сжатый кулак на уровне плеча.

— Салют, камарадос! — вскричал он и расхохотался, очень довольный столь эффектным появлением.

Я не заметил, чтобы наш завлаб сильно обрадовался визиту младшего коллеги. Да и слабо не обрадовался. Тем не менее, здравия пожелал:

— И вам не хворать. Какими судьбами?

— Пути Господни неисповедимы, Геннадий Кириллович! Так говорили наши предки. Отчасти заблуждались, конечно, но в чем-то были и правы.

Константин, похоже, давно выработал и усвоил светски-развязные повадки в стиле петербургской «золотой молодежи» минувших дней. Что проистекало, разумеется, все из той же моды: неумеренной романтизации царской России. Многим образованным юношам и девушкам она представлялась блестящим обществом Чацких-Онегиных-Печориных, Татьян Лариных и Элен Курагиных, несмотря на то, что девять из десяти этих молодых людей — потомки крестьянского сословия, а их родители поднялись на советских социальных лифтах. Ну, а в эпоху Брежнева-Косыгина сформировалась уже настолько мощная культура, особенно научная, которая побивала достижения Российской империи как туз валета. Но вот поди ж ты! Мы так устроены, что прошлое зачастую мерещится нам «золотым веком».

Пружинящим спортивным шагом, с ясной улыбкой Костя подошел к нам:

— Никак, у вас пополнение, Геннадий Кириллович? Рад познакомиться!

— Максим, — представился я, уйдя от выражения ответной радости.

Что правда, то правда. Не испытал я этого чувства. Уж больно лощеным, раскованно-вальяжным выглядел столичный выходец. Нет, он ничуть не корчил из себя сноба, напротив, демонстрировал полное дружелюбие, но…

Выше среднего роста, изящный, элегантный, в фирменном джинсовом костюме «LeviStrauss», в кроссовках «Adidas». Речь льется свободно, совершенно правильно. Представляю, что для женского пола он мог быть неотразим.

Но от меня отразился.

Назвать это неприязнью? Да нет, пожалуй. Но напрягло, это верно. А он сиял белозубо, поливал словесным сиропом:

— Наслышан, весьма наслышан! Говорят, очень перспективные исследователи влились в коллектив Мартынюка… Геннадий Кириллович, вы прямо-таки обираете все прочие направления. Это с вашей стороны просто пиратство! — воскликнул я шутливо.

— Ну, положим, я тут ни при чем, — усмехнулся наш заведующий. — Такова была воля начальства. Правда, я не спорил.

— И я бы на вашем месте спорить не стал, — любезно ответил Федоров и вновь повернулся ко мне. — Ну что ж, еще раз: рад познакомиться лично. Надеюсь, что и в дальнейшем знакомство будет приятным.

Я тонко ухмыльнулся.

— Надежда, — молвил с расстановкой, — наш компас земной. Как говорится: вся жизнь впереди, надейся и жди!