— Одеты все никак туземцы, — удивился Вадим.

— Ну ты ещё удивись, что они жертвоприношение не делают, — высказал ему Кузьмич.

Как раз мы подошли к центру деревни, где была выстроена небольшая христианская церковь.

— Удивительно, что тут не стреляли, — сказал Трачук, подойдя к ней и внимательно осмотрев стену.

В деревне царил покой. Можно было только услышать, как женщины и старики шепчутся, показывая на нас пальцами.

— Лёша, а ты только английский хорошо знаешь? — спросил я у Трачука, когда мы проходили мимо одного из домов.

На веранде стояла женщина, держа в руках маленькую девочку. Рядом с ней ещё пять детей, и все они внимательно смотрели за каждым нашим шагом.

— Ещё португальский знаю. Французский в школе учил.

— Полиглот, короче.

— Ну что есть. Вот хочу выучить местный диалект народа лимбу. Кстати, мы в деревне, где живут представители этого народа, — просвятил меня Трачук.

— Лимбу, говоришь. А на той стороне холмов наверняка народы темне и менде, верно? — уточнил я.

— А… как вы догадались? — спросил Алёша, удивляясь моей осведомлённости.

Гриф посмеялся, зная откуда у меня подобные знания.

— Всё же не зря я две недели сидел на вилле в столице и в нарды гонял. Что-то да запомнил из ваших рассказов, — повернулся я к Юре.

Возле церкви стояли и те самые палатки, которые мы видели с воздуха. Над ними и развевался красный крест с флагом страны.

— Вот это и есть их «госпиталь», — сказал Гриф, кивая в ту сторону, где шумел генератор.

— Надо сказать докторам, что сегодня никуда не полетим. Да и разместиться надо, — ответил я.

Гриф подозвал одного из своих бойцов и дал указание сказать об этом Севе.

— Кстати, где он? — спросил я.

— Он у вождя. Точнее у старосты деревни.

Я нахмурился, подумав, что товарищ Сева, он же Рудольф, взял старосту в заложники.

— И почему мы так просто ходим и нас не трогают?

— Сан Саныч, не думай ничего плохого. Мы все сухпайки ему задарили. И сейчас нам ужин делают. Не местных же объедать.

— И то верно. Мы ведь тоже с сухпайками, Вадик? — спросил я.

У Давыдова забегали глаза, а затем и сам Вадик побежал в сторону вертолёта.

— Сейчас всё притащим, Сан Саныч, — улыбнулся Кузьмич и пошёл за Вадимом.

Подойдя ближе, запах крови и медикаментов ударил в нос мгновенно.

Тут из палатки вышел и доктор. Точнее «докторша». Таких африканок я ещё здесь не видел.

Это была молодая девушка в белом халате поверх военной формы. На вид ей не больше, чем Трачуку. Лицо у неё было тёмное, гладкое, с тонкими чертами. Глаза большие, цвета тёплого мёда, живые и внимательные.

Волосы повязаны красной лентой в высокий хвост. На скулах мелкие капли пота и дождя, но даже через усталость и блёклый свет фонаря над входом, она выглядела красиво.

Фигура у неё была с той природной грацией, что бывает у людей высшего сословия — сильные руки, прямая осанка, уверенные движения.

Девушка кивнула и чуть улыбнулась. Я посмотрел на Трачука, но то пока был в каком-то странном состоянии. Стоял смирно и не сводил с красавицы-африканки глаз.

— Ты… — начал он по-русски, но затем резко поправился и начал представлять нас на английском.

Причём делал он это долго, называя каждого из нас по имени. Врач слушала внимательно, поочерёдно пожимая протянутые руки. Особенно долго её ладонь держал Трачук. Ну просто он окончательно завис.

— Спасибо, но я знаю русский. Меня зовут Ариа Комо. Я врач здесь. — произнесла девушка на нашем языке, и это было ещё больше неожиданным.

Голос был мягкий, с акцентом, но каждая фраза отчётливая. Даже Гриф сам обалдел, хотя он тут уже всё организовал.

— А со мной вы на русском не говорили, — удивился Юра.

— Извините. Не было случая. Я училась в Первом Ленинградском медицинском институте. Вы извините, вам удалось привезти медикаменты? Они нам нужны.

— Конечно. Сейчас доставим.

Через полчаса все медикаменты были у врачей. Свою последнюю коробку я занёс прямо в палатку и увидел происходящее внутри.

— Сан Саныч, это пос… — громко сказал у меня за спиной Трачук, но тут же умолк.

Лейтенант поравнялся со мной и увидел весь этот ужас. Мне не впервой видеть госпиталь изнутри во время войны. А вот Алексей наверняка раньше такого не видел.

Вся огромная палатка была наполнена стонами, шёпотом молитв, глухими криками боли вперемешку с дождём и шелестом ткани палаток.

Раненые лежали вдоль двух стен и плотной полосой, почти без промежутков. Кто на носилках, кто прямо на земле. У кого‑то перебинтованы ноги, у кого‑то руки. Один мальчишка лет семи сидел, крепко прижимая к себе левую руку без кисти. Кровь сильно пропитала его бинт.

Ариа держала его за плечо, тихо что‑то ему говорила. Мальчик не плакал, смотрел в одну точку, будто в нём всё выгорело.

Девушка закончила с пареньком и подошла к нам.

— Санинструктор из вашего отряда помогает. Тут наплыв большой из соседних деревень, — сказала Ариа и села у входа.

Рядом с тем самым пареньком на носилках пожилая женщина с перевязанным лицом, у которой из‑под бинта проступала кровь. Далее мужчина с обожжёнными ногами. Кожа у него на коленях потемнела, и местами пошли пузыри. Ещё чуть дальше палатки лежал молодой парень, наполовину укрытый одеялом, с перевязанной культёй бедра. Одна из двух девушек-медсестёр как раз делала ему перевязку, но бинт моментально темнел.

Через одну койку лежали два ребёнка с перевязанными головами. Возле них сидела молодая женщина и держала одного за руку. На её спине был длинный и неровный шрам, словно сделанный мачете.

А в самом конце палатки стояли несколько ширм, закрывающих койки. Похоже, что там лежали самые тяжёлые пациенты.

Трачук повернулся к Арии, опустил голову и вышел из палатки.

— Он первый раз на войне. Молодой ещё. Примерно ваш ровесник, — сказал я девушке.

— Да. Как видите, война в Сьерра-Леоне идёт на выживание. Вы ведь знаете, что это всё люди народа лимбу?

Я молча кивнул и сел на один из стульев, недалеко от входа. Сьерра-леоновские санитары хоть и помогали, но особого рвения не проявляли. Как-то уж слишком медленно передвигались они среди коек.

Один и вовсе постоянно посматривал в нашу сторону.

— И чем народ лимбу не угодили остальным? — спросил я.

— Всему виной власть. Предыдущий и нынешний президенты хотят развивать страну за счёт ресурсов. Богатства Сьерра-Леоне должны принадлежать народу. А в итоге стали его проклятьем. Объединённый Революционный фронт и его руководители хотят власти. Настраивают народы против друг друга. К тому же, нынешний президент — лимбу.

— Война кланов, верно?

— Что-то в этом роде, — сказала Ариа.

В нашем разговоре возникла пауза, во время которой наш санинструктор подошёл к нам. Парень выглядел уставшим и слегка задумчивым.

— Пока это всё, чем могу помочь. Если нужно, я буду у своих, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Спасибо вам, — кивнула девушка.

Наш боец повернулся и ещё раз осмотрел всех пациентов.

Тут с дальнего конца раздался громкий женский крик из-за ширмы. Ариа быстрым шагом устремилась туда. У постели одного из раненых мальчиков сидела женщина и молилась.

Женщина делала это как заговорённая. Я же смотрел в глаза паренька, который лежал на кровати без двух рук. В его глазах не было ярости, боли и слёз. Он просто смотрел на меня с полнейшим отрешением от мира.

Санинструктор, увидев это, покачал головой и повернулся ко мне.

— Я не знаю, кому эти люди молятся, Сан Саныч. Но я точно знаю, что Бог оставил Африку.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул влажный воздух. Да, перезагрузить мозг мне было необходимо. Недалеко от палатки стоял Трачук и держал во рту сигарету.

Причём он её так и не подкурил.

— Лёха, — подошёл я к нему, и он тут же её выронил на землю.

— Задумался, Сан Саныч. Эх, это последняя была сигарета. Не думал, что останемся с ночёвкой.