Лебедев затянулся, выдохнул дым.

— Слушай внимательно. Скажу один раз. Тебе, и только тебе.

Наёмник открыл глаза, посмотрел.

Профессор наклонился ближе, говорил тихо, почти шёпотом.

— Ты умирал. Три раза за ночь сердце останавливалось. Соловьёв делал всё что мог, но не хватало. В шесть утра ты уходил. Пульс сорок, давление пятьдесят на двадцать. Ещё минута — всё. Я вколол тебе сыворотку. Ту самую, что показывал в лаборатории. Новую формулу. Последнюю разработку. Она вернула тебя. Сердце запустилось, давление поднялось, организм восстановился. Ты выжил не потому что сильный. А потому что я вколол химию артефактную в твою кровь.

Дюбуа смотрел молча. Лебедев продолжал:

— Эффекты уже идут. Раны заживают быстрее. Плечо срастётся за неделю вместо месяца. Кисть тоже. Рёбра за три дня. Лёгкое уже восстановилось. Организм работает на пределе, но в десять раз быстрее. Через две недели будешь здоров полностью. Как новый.

— Побочные эффекты, — хрипло сказал легионер.

— Минимальные. Я снизил их в десять раз по сравнению с первыми версиями. Те испытуемые, что видел на фотографиях, получили старую формулу. Сходили с ума за пять дней. Ты получил новую. Безумие не наступит. Агрессия не выйдет из-под контроля. Мозг не сгорит. Будут головные боли первые дни. Галлюцинации лёгкие по ночам. Раздражительность. Но всё пройдёт за две недели. Без последствий долгосрочных.

— Почти без последствий, — поправил Пьер.

Лебедев усмехнулся.

— Умный. Да, почти. Полностью убрать побочки невозможно. Артефактная энергия влияет на нейроны. Закон Зоны. Но я снизил до минимума. Ты не станешь зомби. Не станешь овощем. Останешься собой. Просто быстрее заживёшь.

Профессор затушил сигарету, посмотрел в глаза.

— Я нарушил все правила. Использовал тебя без согласия. Левченко не знает. Соловьёв догадывается, но молчит. Никто не узнает. Официально ты выжил потому что сильный. Неофициально — я тебя спас химией. Скажешь кому-то — меня расстреляют. Но не скажешь. Потому что ты солдат. Знаешь что такое тайна.

Дюбуа молчал. Лебедев встал, пошёл к двери. Остановился, обернулся.

— Ещё одно. Седьмой патрон в твоём нагане не выстрелил. Опять. Судьба решила — жить, не умирать. Сыворотка помогла судьбе. Или судьба помогла сыворотке. Не важно. Главное результат. Ты жив. Остальное детали.

Ушёл. Дверь закрылась тихо.

Легионер лежал, смотрел в потолок. Сыворотка. Артефактная энергия в крови. Быстрое заживление, минимальные побочки, две недели до полного восстановления. Лебедев спас его. Вытащил с того света. Использовал как испытуемого. Но спас.

Цена — тайна. Никому не говорить. Молчать. Всегда молчать.

Пьер закрыл глаза. Чувствовал как тело работает. Раны горели, но не болели. Пульсировали, заживали, срастались. Кости твердели. Мясо восстанавливалось. Быстро, неестественно быстро.

Сыворотка работала. Он живой благодаря химии, артефактам, Лебедеву. Не судьба спасла. Наука спасла.

Но седьмой патрон всё ещё ждал. В нагане на спине, в шкафу у кровати. Нетронутый. Неизрасходованный.

Смерть отложена. Опять. Волк выжил благодаря учёному, играющему в бога. Стая снова мертва. Волк один. Но почему-то живой.

Пока.

Легионер открыл глаза. За окном ночь, тьма, тишина. Зона спала. Лаборатория под землёй работала. Сыворотки синтезировались. Военные ждали результатов. Лебедев играл в бога.

А Дюбуа был первым успешным испытуемым. Невольным, но успешным.

Цена выживания — быть подопытным. Как всегда. Солдаты всегда подопытные. Для генералов, учёных, политиков.

Он закрыл глаза снова. Тело тяжёлое, сон близко. Сыворотка работала. Организм восстанавливался. Через две недели будет здоров.

Потом контракт кончится. Восемь дней прошло с ранения. Два дня осталось. Продлевать? Или уезжать?

Вопрос без ответа. Пока.

Двенадцатый день после операции Дюбуа вышел из медпункта. Вечер, сумерки, ноябрь. Холодно, ветер резкий, небо чёрное. Плечо болело тупо, но терпимо. Кисть в бинтах, пальцы срослись, шевелились. Врач удивлялся — три пальца почти оторваны, а через двенадцать дней работают. Чудо, говорил. Не чудо. Сыворотка.

Легионер шёл медленно, держал правую руку на перевязи. Рёбра срослись за неделю, как Лебедев говорил. Лёгкое восстановилось за пять дней. Плечо почти зажило, кость срослась, мясо нарастало. Быстро, неестественно быстро. Но больно. Тело горело изнутри, регенерация жгла клетки, кости ныли.

Головные боли были. Каждый день, особенно вечером. Острые, пульсирующие, за глазами. Проходили через час, но возвращались. Лебедев предупреждал. Побочка. Пройдёт через две недели.

Галлюцинации тоже были. По ночам, когда засыпал. Видел зверя, огромного, клыки в крови. Видел Рашида без головы, Гришу раздавленного, Костю кашляющего кровью. Видел Гарсию из Тессалита, истекающего от пули в пах. Андрея под бетонной плитой. Всех мёртвых. Сразу, одновременно, толпой. Просыпался в поту, кричал иногда. Соловьёв говорил — посттравматический синдром, нормально для таких ранений. Не говорил про сыворотку. Не знал. Только Лебедев знал.

Наёмник дошёл до края плаца, остановился у забора. Достал сигареты левой рукой, закурил. Правой пока не мог. Пальцы слабые, дрожали. Но двигались. Через неделю врач обещал снять бинты полностью. Ещё через неделю можно будет держать оружие.

Затянулся. Дым горький, въедался в лёгкие. Хорошо. Живой. Выдохнул медленно, смотрел на ночную Зону за забором. Темнота сплошная, только звёзды сверху. Тихо. Ветер гнал облака, лес шумел вдали.

Двенадцать дней прошло. Шестеро похоронены. Левченко речь говорил на похоронах, Пьер не был — лежал в медпункте. Сказали, полковник назвал всех героями. Костя, Гриша, Саша, Женя, Витя, Рашид. Кресты на могилах, флаги, почести. Дюбуа единственный выживший. Опять.

Записали его героем тоже. Убил зверя, спас базу от нападения, жертвовал собой. Враньё. Зверь вышел на них случайно. Никакой базы он не спасал. Просто воевал, чтобы выжить. Граната в пасть — не героизм, отчаяние. Последний шанс.

Но записали героем. Наградят, наверное. Медаль, грамота, премия. Как в легионе после Тессалита. Формальности. Мёртвым героям не помогут.

Шаги за спиной. Легионер не обернулся. Узнал походку. Лебедев подошёл, встал рядом. Достал сигареты, закурил. Молчал. Смотрел на ночь.

Стояли так минуты три. Курили, молчали. Ветер дул, холодный, свежий. Забор скрипел. Прожекторы на вышках вертелись медленно, лучи резали тьму.

Лебедев затянулся, выдохнул.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше.

— Боли?

— Есть. Голова по вечерам. Кости ноют.

— Пройдёт. Ещё три дня, максимум четыре. Организм адаптируется, сыворотка выведется полностью. Останешься собой.

Пьер затянулся, посмотрел на профессора.

— Собой. Тем же самым?

Лебедев усмехнулся.

— Философский вопрос. Что значит «тем же самым»?

— Не знаю. Ты учёный, ты скажи.

Профессор затушил сигарету о забор, закурил новую.

— Слышал про корабль Тесея?

— Нет.

— Древнегреческий парадокс. Корабль Тесея плавал годами. Доски гнили, их меняли на новые. Паруса рвались, меняли. Канаты изнашивались, меняли. Через тридцать лет в корабле не осталось ни одной оригинальной детали. Всё заменено. Вопрос: это тот же корабль или другой?

Дюбуа молчал. Лебедев продолжал:

— Одни философы говорили — тот же, потому что форма и функция сохранены. Другие говорили — другой, потому что материал полностью заменён. Спорили две тысячи лет, не решили. Потому что ответа нет. Зависит от точки зрения.

Профессор затянулся, посмотрел на легионера.

— Твоё тело сейчас как корабль Тесея. Сыворотка заменила клетки. Старые погибли, новые выросли. Быстро, за двенадцать дней. Кости новые, мясо новое, кровь новая. Артефактная энергия перестроила организм на клеточном уровне. Ты биологически не тот, кем был двенадцать дней назад. Вопрос: ты тот же человек или другой?

Наёмник смотрел в темноту. Думал. Корабль Тесея. Все детали заменены, но корабль тот же. Или нет. Тело перестроено, но человек тот же. Или нет.