Мне представляется, что слово, даже еще не существующее, все же имеет свою естественную форму – или, скорее, различные естественные формы в различных языках. Если бы языки обладали истинной экспрессивностью, то не было бы нужды играть со звучанием слов, как мы это делаем сейчас, но я полагаю, что всегда можно найти какую-то корреляцию между звучанием слова и его значением.

Вот какова (на мой взгляд) приемлемая и подходящая теория происхождения языка. Первобытный человек, прежде чем он овладел словами, полагался, естественно, на жесты и, как любое другое животное, прибегал к крику, подкрепляя им жестикуляцию для того, чтобы привлечь внимание. Инстинктивно человек производит жест, соответствующий какому-то значению, и все части тела следуют его примеру, включая язык. Отсюда следует соответствующее движение языка – то есть производится какой-то звук, – и это движение будет ассоциировано с определенным значением, с определенным смыслом.

В поэзии можно указать на слова, которые, помимо своего прямого значения, регулярно выражают какие-то идеи самим своим звучанием. Так «… deeper than did ever plummet sound» (Шекспир, и не один раз, как я думаю)[20], «past the plunge of the plummet» (А. Э. Хаусман)[21], «the unplumbed, salt, estranging sea» (Мэтью Арнолд)[22] и т. д.

Понятно, что, помимо основного значения, звук plum- или plun- имеет что-то общее с бездонным океаном. Следовательно, в процессе образования новых слов надо обращать внимание как на адекватность звука, так и на точность значения. Будет недостаточно, как сейчас, слепить новое слово любой реальной новизны, создав его из старых слов, но также недостаточно будет сотворить его из некоторого произвольного сочетания букв. Как и в случае согласования действительного значения слов, звучание также потребует сотрудничества большого числа людей.

Я написал эти строчки в спешке, и когда заново их перечитал, то обнаружил, что в их аргументации есть слабые места и множество банальностей. Многим людям в любом случае сама идея реформирования языка покажется либо дилетантской, либо чересчур эксцентричной.

Тем не менее стоит рассмотреть, какое вопиющее непонимание существует между людьми – по крайней мере, между людьми, не близкими друг к другу. В настоящее время, как сказал Сэмюел Батлер, самая совершенная передача мысли должна «переживаться» от одного человека к другому. Этого не потребовалось бы, будь наш язык более адекватным. Любопытно, что, когда наше знание, сложность нашей жизни, а следовательно (думаю, что это должно последовать), и наше сознание, развиваются так стремительно, язык – главное средство общения, средство коммуникации – явно не поспевает. По этой причине я думаю, что идея целенаправленного изобретения слов, во всяком случае, достойна того, чтобы ее обдумать и обсудить.

1940 год

В своей книжке «Воспоминания о Ленине» Надежда Крупская рассказывает, как читала ему вслух во время его последней болезни.

«За два дня до его смерти читала я ему вечером рассказ Джека Лондона – он и сейчас лежит на столе в его комнате – «Любовь к жизни». Сильная очень вещь. Через снежную пустыню, в которой нога человеческая не ступала, пробирается к пристани большой реки умирающий с голоду больной человек. Слабеют у него силы, он не идет, а ползет, а рядом с ним ползет тоже умирающий от голода волк, между ними идет борьба, человек побеждает – полумертвый, полубезумный добирается до цели. Ильичу рассказ этот понравился чрезвычайно. На другой день просил читать рассказы Лондона дальше…»

Следующий рассказ, вспоминает Крупская, оказался, однако, совершенно другой, «пропитанный буржуазной моралью». «Засмеялся Ильич и махнул рукой».

«Любовь к жизни» даже более мрачная вещь, чем это явствует из короткого пересказа Крупской, потому что заканчивается она тем, что человек пожирает волка, точнее, прокусывает ему шею и пьет кровь. Именно такие темы неудержимо влекли Лондона, и то, что поведала Крупская о чтении Ленину перед его смертью, само по себе является довольно проницательным разбором творчества этого писателя. Лондону нет равных в описании жестокости, собственно говоря, жестокость Природы или же современной жизни и есть его главная тема. Лондон – чрезвычайно переменчивый автор, многие его произведения написаны кое-как, наспех, и в нем есть такая черточка, которую Крупская, пожалуй, правильно определила как «буржуазную», – во всяком случае, эта черточка плохо согласуется с его демократическими и социалистическими убеждениями.

За последние двадцать лет рассказы Джека Лондона по непонятным причинам оказались забыты, причем забыты основательно, как о том свидетельствует полное отсутствие переизданий. В памяти читающей публики жили его многочисленные книги о животных, особенно «Белый Клык» и «Зов предков», близкие сердцу англосакса, который приходит в умиление от животных, а после 1933 года его репутация скакнула вверх благодаря «Железной пяте», написанной еще в 1907-м и в определенном смысле предсказывающей фашизм. «Железная пята» – неважная книга, и содержащиеся в ней мрачные пророчества в целом не сбылись. Место и время действия романа попросту смехотворны; полагая, что революция разразится прежде всего в высокоразвитых странах, Лондон впал в обычную для того времени ошибку. Однако же в некоторых отношениях он был гораздо более прав, чем все другие прорицатели, прав в силу той самой черты характера, благодаря которой он был хорошим рассказчиком и не особенно последовательным социалистом.

Лондон описывает вымышленную пролетарскую революцию, которая вспыхивает в Соединенных Штатах и терпит поражение, если не полный разгром, в результате отпора класса капиталистов. Затем наступает длительный период тиранического правления Олигархов, опиравшихся на армию Наемников – своего рода эсэсовцев. Проницательность Лондона проявилась в описании подпольной борьбы против диктатуры, причем некоторые подробности он предвидел прямо-таки с поразительной точностью – таково, например, его предвидение особого ужаса тоталитарного государства, заключающееся в том, что подозреваемые враги режима просто-напросто исчезают. Главное же достоинство книги – в мысли, что капиталистическое общество отнюдь не погибнет из-за собственных «противоречий», что, напротив, господствующий класс, поступаясь многими привилегиями ради сохранения своего положения, будет способен объединиться в гигантскую корпорацию и даже создать некую извращенную форму социализма. Места, где Лондон анализирует умонастроение Олигархов, представляют огромный интерес.

«Они считали себя как класс единственным носителем цивилизации. Они верили, что стоит им ослабить узду, как их поглотит разверстая слюнявая пасть первобытного зверя, а вместе с ними погибнет вся красота, и радость, и благо жизни. Без них водворится анархия и человек вернется в первобытную ночь, из которой он с таким трудом выбрался… Только они, по их представлениям, ценой неустанных трудов и жертв способны были защитить род людской от всепожирающего зверя; и они верили этому, верили непоколебимо.

О присущей классу Олигархов уверенности в своей правоте надо очень и очень помнить. В этом-то и сила Железной пяты, чего некоторые наши товарищи не пожелали или не сумели увидеть. Многие усматривали силу Железной пяты в ее системе подкупа и наказаний. Но это ошибка. Небо и ад могут быть решающими стимулами в религиозном рвении фанатиков; для огромного же большинства верующих небо и ад – лишь производные их представлений о добре и зле. Любовь к добру, стремление к добру, неприятие лжи и зла – короче говоря, служение добру и правде всеми делами и помыслами – вот движущий стимул всякой религии. Нечто подобное мы видим и на примере олигархии… Основная сила Олигархов – уверенность в своей правоте».