Это всего лишь следующий шаг – создание имен для ныне безымянных вещей, существующих в нашем сознании.
Вы говорите мне: «Почему вам не нравится мистер Смит?», а я отвечаю: «Потому что он лжец, трус и так далее», и почти наверняка я не раскрываю истинную причину. В моем сознании ответ звучит так: «Потому что он – ну вот такой человек», – и этот ответ заменяет то, что я понимаю, и поймете вы, если бы я мог вам это сказать.
Почему бы не найти имя для…
Единственная трудность заключается в том, чтобы достичь соглашения относительно того, что именно мы называем. Но задолго до того, как возникнет эта трудность, читающий, думающий человек отвергнет саму идею изобретения слов. Он воспользуется упомянутым мною выше аргументом или какими-то другими, более или менее язвительными и насмешливыми, начнет задавать каверзные вопросы. На самом деле все эти аргументы – вздор. Отторжение возникает на почве глубокого беспричинного инстинкта, суеверного по своему происхождению. Это сродни ощущению, что любой прямой рациональный подход к чьим-то трудностям, любая попытка решить жизненные проблемы так, как решают уравнения, может привести в никуда, более того, этот путь небезопасен. Можно на каждом шагу услышать эту идею, которую высказывают самыми окольными путями.
Вся чушь, которую плетут о нашем национальном гении, умеющем «стоять до конца», и весь этот приторный безбожный мистицизм, противопоставляемые ценностям и здравому смыслу, означает, по существу, что самое безопасное – это вообще не думать.
Я уверен, что это чувство восходит ко всеобщей детской вере, что воздух полон витающих в нем мстительных демонов, которые только и ждут возможности наказать за самонадеянность[15].
У взрослых эта вера сохраняется как страх перед чрезмерно рациональным мышлением. «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель»[16]. Гордыня предшествует падению и так далее, а самая опасная гордыня – это ложная гордыня интеллекта. Давид был наказан за то, что исчислил народ – то есть за то, что использовал свой интеллект в научных целях. Идеи, такие как эктогенез, если даже отвлечься от ее возможного воздействия на здоровье расы, семьи, жизни, воспринимаются как кощунственные.
Подобным же образом любая атака на такую фундаментальную категорию, как язык, атака на саму структуру нашего разума есть кощунство, а значит, представляет опасность. Реформировать язык равносильно тому, чтобы фактически допустить вмешательство в Божье творение. Хотя я не утверждаю, что каждый сформулирует эти мысли именно таким образом.
Это возражение важно, потому что оно заставит многих людей отказаться даже помышлять о такой идее, как реформирование языка. И конечно, эта идея бесполезна, если ее не поддержат очень многие.
Для одного человека или группы людей попытка создания языка, то, чем, как я сейчас понимаю, занимается Джеймс Джойс, так же абсурдна, как попытка человека в одиночку играть в футбол. Нужно несколько тысяч одаренных, но психически нормальных людей, которые посвятят себя изобретению слов с той же серьезностью, с какой люди посвящают себя исследованию творчества Шекспира. Если удастся это сделать, то мы сможем совершить с языком чудеса.
Теперь о средствах. Можно наблюдать случаи успешного изобретения слов, хотя и грубых, и в ограниченном масштабе, среди членов больших семей. Во всех больших семьях бытуют два – три слова, характерных только для них. Это слова, которые они придумали сами, и со временем эти слова приобрели иное значение, которого нет в словарях. Они говорят: «Мистер Смит – это особый человек». Использование некоего доморощенного слова не вызывает никакого затруднения в его понимании другими членами семьи. То есть здесь, в пределах семьи, существует прилагательное, заполняющее одну из многих лакун[17] в словарях. Совместный опыт помогает этой семье изобретать слова. Без совместного опыта, конечно же, ни одно слово не может ничего значить.
Если вы спросите меня: «Как пахнет этот бергамот?» – я могу ответить: «Примерно как вербена». Если вам знаком аромат вербены, то вы меня поймете почти правильно. Следовательно, метод изобретения слов – это метод аналогии, основанный на безошибочном общем знании; надо иметь стандарты, к которым можно обратиться, не рискуя нарваться на недоразумение, как, например, в случае отсылки к запаху вербены.
По существу, речь идет о том, чтобы придать слову физическое (может быть, даже образное) существование. Просто толковать об определениях – пустое занятие; это можно видеть каждый раз, когда пытаются определить любое из слов, употребляемых литературными критиками (например, «сентиментализм»[18], «вульгаризм», «извращение» и т. д.). Все эти слова бессмысленны или, скорее, имеют свой смысл для каждого, кто их употребляет.
Необходимо лишь продемонстрировать смысл в некоей безошибочной форме, а затем, когда разные люди распознают его в своем сознании и признают его достойным названия, дать ему имя. Вопрос заключается лишь в том, чтобы найти способ придать мысли объективное существование.
На эту роль непосредственно и сразу предлагает себя кинематограф. Каждый, должно быть, замечал чрезвычайную мощь воздействия, скрытую в фильме, – силу искажения и в целом возможности ухода от ограничений физического мира. Думаю, что только исходя из коммерческой необходимости фильмы используются только для глупых имитаций театральных постановок, вместо того чтобы сосредоточиться, как следовало бы, на вещах, выходящих далеко за пределы сцены.
При правильном использовании кино – это единственно возможное средство передачи ментальных процессов. Например, сновидение, как я уже упоминал выше, совершенно не поддается словесному описанию, но его можно очень точно и полно воспроизвести на экране.
Много лет назад я смотрел фильм Дугласа Фэрбенкса, часть которого воспроизводит сновидение. По большей части это были, конечно, дурацкие шутки по поводу сновидения, в котором герой появляется голым на публике, но в течение нескольких минут это на самом деле был сон, и показан он был в такой манере, которую невозможно воспроизвести словами, и даже в картинке, или, как мне кажется, даже в музыке.
То же самое коротко мелькало и в других виденных мною фильмах. Например, в фильме «Доктор Калигари» – в этом малосодержательном фильме фантастический элемент используется сам по себе, а не для передачи определенного смысла. Если хорошенько об этом подумать, то можно прийти к выводу, что очень немногие грани сознания нельзя было бы представить за счет странной искажающей силы кинематографа. Миллионер с частной киностудией, необходимым оснащением и труппой умных актеров смог бы при желании вывернуть наизнанку и показать всю свою внутреннюю жизнь. Он смог бы объяснить реальные причины своих действий, вместо того чтобы рационализировать и лгать, высветить вещи, которые запечатаны в мозгу рядового человека, ибо для их выражения просто нет слов. Он вообще смог бы заставить людей понять себя. Конечно, нежелательно, чтобы любой человек, обладающий проблесками гениальности, непременно выставлял бы напоказ свою внутреннюю жизнь.
Но нужно вот что: обнаружить доныне безымянные чувства, общие для людей. Все сильные мотивы, которые не могут быть воплощены в слова, то, что является причиной непрерывной лжи и непонимания, можно будет проследить, облечь в видимую форму, согласиться с ними и назвать. Я уверен, что кино с его практически безграничной образностью может выполнить эту задачу благодаря усилиям опытных исследователей, хотя, конечно, придание мыслям образной формы задача не из легких – во всяком случае, поначалу это будет сложно, как и в любом другом искусстве.
Одно замечание по поводу того, какую форму должны принимать новые слова. Предположим, что несколько тысяч человек, обладающих необходимым временем, талантами и деньгами, предприняли усилия, чтобы создать дополнения к языку. Предположим, что они смогли прийти к согласию относительно ряда новых и необходимых слов; при этом они должны остерегаться фабрикации обычного волапюка[19], который выйдет из употребления раньше, чем будет создан.
