Ни одному человеку, мало-мальски понимающему поэзию, даже в голову не придет, что это двустишие описывает реальные в своем «словарном» смысле события. Принято считать, что это двустишие отсылает к событиям, связанным с королевой Елизаветой, которая благополучно преодолела серьезные испытания.
Словарное значение имеет, как и почти всегда, какое-то отношение к реальному событию, но не большее, чем отношение описания картины к самой картине. То же самое касается и прозы, mutatis mutandis[10]. Возьмем для примера роман, который, по видимости, не имеет ничего общего с описанием внутренних переживаний, такой, который называют «правдивой историей». Например, пусть это будет «Манон Леско».
С какой целью автор придумывает весь этот скучный вздор о ветреной девице и беглом аббате? Потому что у автора есть определенное представление, точка зрения, иллюзия – назовите это как угодно, и он знает, возможно, по своему опыту, что нет никакого смысла излагать эту иллюзию, описывая ее так, как описывают речного рака в учебнике по зоологии. Но, отказавшись от такого описания, он изобрел нечто другое (в данном случае – плутовской роман: в другую эпоху он выбрал бы иную форму), и он смог передать иллюзию или хотя бы часть иллюзии.
Писательское искусство, на самом деле, заключается по большей части в умении искажать слова, и, я бы даже сказал, что чем менее очевидно это искажение, тем тщательнее оно исполнено.
Ведь писатель, который, по всей видимости, искажает слова, отклоняясь от их смысла (например, Джерард Мэнли Хопкинс), в действительности, если присмотреться внимательнее, делает отчаянную попытку использовать их абсолютно прямолинейно. В то время как писатель, который, как кажется, вообще не прибегает к трюкам, например сочинители старинных баллад, наносит особенно изощренный фланговый удар, хотя в случае сочинителей баллад это, несомненно, происходит неосознанно.
Конечно, мы слышим массу заклинаний на тему о том, что всякое хорошее искусство «объективно» и что каждый истинный художник хранит свою внутреннюю жизнь при себе. Но те, кто утверждает это, имеют в виду нечто совсем другое. Они имеют в виду, что хотят, чтобы внутренний мир выражался исключительно косвенными способами, как в балладе или в «правдивой истории».
Слабость окольного метода, не говоря уже о его сложности, заключается в том, что обычно он терпит неудачу. Для всякого, кто не является выдающимся художником (а возможно, и для них тоже), инертность слов приводит к неизбежной фальсификации. Написал ли кто-нибудь когда-нибудь любовное письмо, в котором он сказал бы именно то, что намеревался сказать?
Писатель фальсифицирует себя – как намеренно, так и непреднамеренно. Намеренно – потому что случайные свойства слов постоянно искушают его и отпугивают от смысла, который он собирался в них вложить. Он ухватывает идею, пытается ее выразить, а затем из возникшей мешанины слов сам по себе начинает формироваться узор, причем более или менее случайно. Это не тот узор, которого хотел добиться автор, но он, как правило, не получается ни вульгарным, ни неряшливым; это «хорошее искусство». Автор одобряет его, потому что «хорошее искусство» – это более или менее таинственный дар небес, и жаль расходовать его понапрасну, если он присутствует сам по себе. Но разве не каждый, обладающий хотя бы крупицей ментальной честности, сознает, что лжет сутками напролет, как устно, так и письменно, в случае если ложь поддается художественной обработке, а правда – нет?
Однако если слово представляет значение так же полно и точно, как высота, помноженная на основание, представляет площадь параллелограмма, то по крайней мере отпадает необходимость лжи. Но в сознании читателя или слушателя есть и дальнейшая фальсификация, потому что слова – это не прямые проводники мышления, и читатель все время видит смыслы, которых там нет. Уместной иллюстрацией этого тезиса является наша предположительная высокая оценка иностранной поэзии.
Судя по «Vie Amoureuse du Docteur Watson»[11], написанной зарубежными критиками, мы знаем, что истинное понимание иностранной литературы почти невозможно. Тем не менее совершенно невежественные люди утверждают, что получают – и они на самом деле получают – огромное удовольствие от поэзии на иностранном или даже мертвом языке.
Очевидно, что это удовольствие может быть получено от чего-то, чего автор никогда не имел в виду, возможно, от чего-то, что заставило бы его перевернуться в гробу, если бы он узнал, что это ему приписывают.
Я повторяю самому себе: «Vixi puellis nuper idoneus»[12], и повторяю это беспрерывно в течение пяти минут – из-за красоты слова «idoneus»[13]. Тем не менее, учитывая культурную и эпохальную пропасть, мое плохое знание латыни и тот факт, что никто не знает, как говорили римляне, возможно ли, что я наслаждаюсь именно тем смыслом, какой вкладывал в свой стих Гораций?
Например, я прихожу в экстаз от красоты картины только потому, что кто-то случайно плеснул на нее краской и оставил пятно спустя двести лет после ее написания. Заметьте, я не утверждаю, что ценность искусства станет выше, если слова начнут более надежно передавать смысл. Насколько я могу судить, примитивизм и расплывчатость языка способствуют расцвету искусства. Я всего лишь критикую слова за то, что они не справляются с функцией проводников мысли. И мне кажется, что с точки зрения точности и выразительности наш язык так и остался в каменном веке.
Решение, которое я предлагаю, заключается в изобретении новых слов, изобретении столь же целенаправленном, как изобретение нового автомобильного двигателя. Предположим, что существует словарь, который точно выражает жизнь сознания или хотя бы бóльшую ее часть.
Предположим, что нет более нужды в оглупляющем ощущении, что жизнь невыразима, не будет всяких фокусов-покусов с художественностью; выражение определенного смысла будет заключаться в подборе нужного слова и размещении его в нужное место, как это делается с числами при решении алгебраических уравнений. Думаю, что преимущества такого подхода очевидны. Однако менее очевидно, с точки зрения здравого смысла, сесть и целенаправленно начать придумывать слова. Прежде чем описывать способ, каким можно создавать подходящие слова, я, пожалуй, лучше разберусь с возможными возражениями.
Если вы скажете любому мыслящему индивиду: «Давайте организуем общество по изобретению новых и более точных слов», он прежде всего возразит, что это глупая затея, и, вероятно, добавит, что наши наличные слова, если ими умело распоряжаться, вполне позволят обойти любые трудности. Это последнее возражение, конечно, является теоретическим; на практике же каждый из нас признает неадекватность языка – вспомните такие выражения как: «У меня нет слов», «Дело не в том, что он сказал, а как он это сказал» и так далее, но, в конечном счете, он ответит вам приблизительно следующее: «Это невозможно сделать таким педантичным способом. Язык может развиваться постепенно, так же, как растут цветы; его нельзя подлатать как механизм».
Любой искусственный язык будет лишен характера и живости. Посмотрите на эсперанто и другие подобные языки. Целостное значение слова проявляется постепенно, по мере того как слово обрастает ассоциациями и все прочее в том же роде.
Во-первых, этот аргумент, как и большинство аргументов, возникающих, когда кто-то предлагает что-то изменить, в расширенном виде означает: то, что есть, то и должно быть.
К тому же мы никогда не пытались целенаправленно создавать слова и все живые языки развивались постепенно и бессистемно; следовательно, язык не может развиваться по-другому. В настоящее время, если мы хотим сказать что-то поверх уровня геометрических определений, мы должны проделать трюк со звуками, ассоциациями и так далее; следовательно, все это по необходимости присуще самой природе слов. Но здесь очевиден закон non sequitur[14]. Заметьте, что, когда я предлагаю абстрактное слово, я всего лишь предлагаю расширение нашей актуальной практики. Дело в том, что на самом деле мы изобретаем и творим конкретные слова. Аэроплан и велосипед были изобретены, и мы изобретаем для них названия, и это вполне естественное и оправданное изобретательство.
